maybe you're my snowflake

23 декабря 2013 3:23 От jealousguy: «Ты чертовски прав насчёт тишины, но иногда она может навредить, загонит в клетку, и ты там можешь остаться. Не советую, это дерьмо засасывает надолго (проверено на личном опыте)» Прочитав этот комментарий к последней записи, Зейн нахмурился. Что этот парень имел ввиду? Он снова странно отреагировал на такой длинный пост. Никаких пожеланий счастливого Рождества, ответов на поставленные Зейном вопросы, лишь короткое сообщение. И это снова бросалось в глаза среди отзывов в сто строк, где люди изливали душу, поддерживали, не соглашались, но подобное… С этим недоумением Зейн выключил ноутбук и положил его под подушку. Он подошёл к большому сундуку, которому, кажется, было больше лет, чем этому дому, в котором он живёт, и достал оттуда две пары чёрных штанов, затем вытащил вязанный свитер винного цвета, который купил когда-то по дешёвке, учитывая то, что тот был из натуральной шерсти и грел получше, чем три обычных свитера вместе. Зейн присел на кровать, чувствуя, как больно становилось его тазовым костям, когда деревянные доски впивались в бледную кожу. Синяки там, где выпирали его кости, не сходили никогда, потому что он снова и снова ставил их себе в абсолютно повседневных ситуациях, как, например, сидеть, лежать. Он сморщился от этой боли, но ему уже было так привычно это ощущать, что он не обращал особого внимания, лениво натягивая на себя первую пару джинсов. И тут его внимание снова привлекли собственные руки в порезах. Он не делал это по крайней мере уже неделю, и они стали слегка заживать. «Заживать» даже нелепо звучало, потому что бурые корочки сильно выделялись на мертвенно-бледной с оттенком синевы коже, создавая эффект свежих ран. Смотря на эти порезы, Зейн будто пребывал в трансе, и, если бы рядом был режущий предмет, он точно сделал бы ещё один. Он провёл огрубевшими подушечками пальцев по ранам, ощущая неприятное покалывание вокруг разрезов, и ему резко захотелось убрать их, спрятать под тремя слоями одежды, забыть эту боль, пустоту и отчаяние, потому что раны напоминали ему об этом каждый раз, обостряя и без того постоянные чувства. Зейн быстро надел тёплый свитер, который достал ранее, и, выйдя из своей комнаты-чердака, молниеносно спустился вниз, зная, что бинты в доме точно были. В этот момент его даже не заботило нахождение матери на кухне или в гостиной. Ему просто хотелось спрятать свои шрамы. — Явился, — прошипела мать из-за спины Зейна, и ему хотелось провалиться на месте, лишь бы больше никогда её не видеть и не слышать. — А я-то уже обрадовалась, что ты съехал или сдох от голода у себя на чердаке. Эти слова с каждым разом, что она произносила их, ранили сильнее. Иногда Зейн действительно задумывался о том, чтобы покончить с собой наконец, чтобы не слышать этого, не видеть себя – уродливого, тощего, несущего людям только разочарование. Зейн ничего не ответил, нашёл бинты и быстро поднялся к себе, пока мать не успела предпринять что-то ещё, чтобы разрушить Зейна сильнее, чем уже было. Перематывая свои руки несколькими слоями бинта до локтя, Зейн даже не плакал, думая о том, что его мамаша скоро просто выставит за дверь, потому что он обременял её собой. Хотя на самом деле Зейн не понимал, чем. Он всегда вёл себя так, будто его не существовало вовсе, был тенью, призраком в доме, но даже такое поведение не могло осчастливить его мать. Зейн против своей воли посмотрел в зеркало, стоящее на полу, уже кое-где покрывшееся коррозией, и покачал головой. Его губы сжались в тонкую полоску, брови слегка нахмурились, а в глазах появилось отвращение и ненависть к себе. Жаль, что ему приходилось выходить на улицу и на работу, чтобы заработать немного себе на жизнь, потому что Зейн никогда не хотел, чтобы люди питали к нему омерзительную жалость, а именно это они чувствовали, видя его. Зейн уже вышел вниз и укутался в пальто и надел ботинки, как старенький телефон завибрировал в его кармане. Он тут же выскочил из дома и, закрыв дверь снаружи, ответил на звонок. Это была Даниэль. — Доброе утро, Зейн! Ты ещё не на работе? — спросила она сходу. Голос у неё был приподнятым, Зейна это радовало. — Доброе, — вздохнул парень. — Нет, я только что вышел из дома. Стою на пороге. Мне идти тебе навстречу? — Обожаю тебя за твою сообразительность, — улыбнулась она, Зейн услышал. — Скоро увидимся, — тихо сказал Зейн и сбросил звонок. Они часто так делали. Даниэль шла на работу, а Зейн навстречу ей, а по дороге болтали ни о чём. Такая простота в общении Зейну очень нравилась. Зейн пошёл вдоль улицы, кутаясь в шарф и ворот пальто. Он давно задумывался купить шапку, но по каким-то глупым причинам до сих пор не сделал этого и очень жалеет, потому что его голова могла бы превратиться в лёд за пару минут. Был сильный мороз, а ветер только усугублял ситуацию. Парень шёл некоторое время, думая об этой несуществующей шапке, а потом его мысли как-то переключились на воспоминания о вчерашнем дне. Тот парень «медвежьего» типа (так назвал его Зейн) вёл себя довольно странно. Когда Зейн подошёл к тому злополучному столику во второй раз, принося лимонный пирог, этот самый Лиам смотрел на Зейна так, будто в нём не было ничего отвратительно, будто он скульптура Рафаэля или одна из картин Уорхола, но никак не дистрофичный парень с впалыми щеками и безжизненными глазами. По крайней мере, у его друга была стандартная реакция с «тем самым взглядом». И всё же Зейну было интересно, о чём думал этот шатен, когда так смотрел на него. Или, может, он был просто выходцем из Бедлама?* — Зейн! Зейн! — раздался голос неподалёку. Зейн повернул голову в сторону и увидел Даниэль, бегущую на своих каблучках к нему. — Когда-нибудь ты сломаешь себе шею, бегая зимой на ходулях, — укоризненно произнёс Зейн, когда его подруга уже подошла к нему. — Много ты понимаешь. — Она отмахнулась рукой. — Я скорее упаду, неся поднос с круассанами и кофе, надев при этом балетки, чем упаду на льду, будучи на каблуках. — А где же вариант «каблуки и поднос»? — улыбнулся Зейн. — А где же вариант «Зейн, отстань от меня с этими глупыми вопросами»? — парировала Даниэль, взяв Зейна под локоть, и широко улыбнувшись, засмеялась. Она была счастлива, что Зейн шутил. — И когда ты уже купишь шапку? Мне холодно на тебя смотреть, дорогой. — Девушка изобразила сильную дрожь или действительно задрожала от холода, Зейн не понял. — Не поверишь, но я думал об этом несколько минут назад, — поёжившись, пробурчал Малик. — Только от того, что ты думал, она у тебя на голове не появилась, — ворчала Даниэль, смахнув снежинки с чёрных волос. В ответ Зейн фыркнул, но в его груди стало немного тепло от заботы со стороны подруги.

***

Зейн сидел в комнате для персонала, откинув голову на спинку стула. Он чувствовал себя неважно, в руках и ногах преобладала слабость, но это то, с чем Зейн жил достаточно долгое время, чтобы привыкнуть. Так же, как к многим вещам в его жизни. Он только что сжевал яблоко, и теперь во рту был неприятный кислый привкус, который Зейн запил уже огромным количеством воды, чтобы снова ничего не чувствовать. Ему было противно в большей степени от этого, но он также понимал, что умрёт раньше, если не будет пихать в себя хоть что-то, пусть даже резиновое на вкус, как и это яблоко. Прикрыв глаза, Зейн расслабился, позволяя себе немного отдохнуть после нескольких часов на ногах. Сегодня было слегка больше людей, чем обычно, так что и работы было больше, что даже радовало Зейна, потому что он не мог думать о чём-то своём, будучи погружённым в свои обязанности. Через несколько минут в комнату вошла Даниэль, принося с собой сладкий аромат выпечки. Иногда Зейн забывал, что это не были духи, настолько сильно этот запах прирос к девушке. — Такое ощущение, что все сладкоежки города решили прийти сегодня именно сюда, — устало вздохнула Даниэль, завалившись на стул рядом с Зейном, откидывая с лица пару кудрявых прядок, которые выбились из её густого хвостика на затылке. — Да, я тоже заметил, — кивнул Зейн слегка отрешённо. — Кстати, пришёл парень, который был вчера. Ну, такой… милый. — Зная тебя, это может быть любой милый парень из тех, что приходили за последний месяц. — Это обидно, ты знаешь. — Прости, это не было сказано в обиду. Просто ты проявляешь симпатию ко всем милым людям, в этом вся ты. — Зейн слегка виновато улыбнулся, понимая, что сказал грубо по отношению к Даниэль, но, кажется, она была удовлетворена извинением Зейна, кивнув то ли для себя, то ли для него. — Тот, который вчера приходил с другом. Кареглазый и милый. Плюшевый парень. Он так маниакально разглядывал зал, ища глазами кого-то, что это даже пугало. И лицо у него было такое расстроенное, когда он, видимо, никого не нашёл. — Может, он маньяк? — Мне кажется, он искал тебя. Я видела, как он вчера смотрел на тебя, когда ты записывал его заказ. — Девушка поиграла бровями, намекая. Зейн широко раскрыл глаза, осознав, что Даниэль говорила о том самом парне. Боже, Зейн никогда больше не вылезет из этой комнаты, тот странный взгляд слишком напугал его в прошлый раз, чтобы впредь был осторожным. — Дани, его взгляд был таким, будто он сбежал из психушки. Ну, или знаешь, как у ребёнка, которому дали поиграть с вещью, которую он никогда раньше не видел. — Зейн нахмурился. — Ну отличие в том, что ты не вещь, а он не ребёнок. — Значит, «сбежал из психушки» его диагноз. — Сам ты диагноз! — возмущённо фыркнула Даниэль. — Ты ему понравился, глупый. Зейн прикрыл глаза, успокаиваясь. Его раздражало, что подруга пыталась приписать то, чего не было на самом деле. Это точно не сработало как утешительный подарочек. Парень встал на ноги и затем сел на корточки перед Даниэль, смотря ей в глаза, и сказал: — Я тебе нравлюсь? Я вообще могу кому-то нравиться? Я выгляжу, как мумия или просто груда костей. Я противен даже себе, о чём мы можем вообще говорить. Его взгляд не был симпатией, Дани, это жалость. И давай закроем эту тему, я не тот человек, к которому можно испытывать что-то кроме жалости и отвращения. — Зейн опустил глаза в пол, чувствуя неприятный ком из отвращения и ненависти в горле. Снова. — Но я же не чувствую этого к тебе, — тихо сказала девушка, в упор смотря на друга. — Ты исключение. Ты мой друг. Конечно, ты не чувствуешь этого ко мне. Но поверь, ты единственная, кому я ещё не омерзителен. — В его глазах застыли слёзы, которым он не позволит вылиться наружу. Они просто высохнут. Девушка взглянула на руку Зейна. Рукав задрался и было видно бинты. Она поняла, как сильно её самый верный спутник по жизни запутался, забился в угол, закрылся ото всех, и ещё она поняла, насколько ей было обидно за себя, потому что сделать с этим что-то было практически невозможно. А в это «практически» она могла не попасть и сделала бы только хуже, чего допускать нельзя было ни в коем случае, поэтому сейчас Даниэль опустилась перед Зейном и нежно обняла его, прижимая к себе, а затем прошептала в его волосы: — Мне ты никогда не докажешь, что ты омерзителен, потому что это не так. — Она погладила парня по спине. — Я люблю тебя. — И я тебя, — так же шёпотом ответил Зейн, прижимаясь к девушке. Она — самое дорогое, что осталось в его жизни.

***

Из-за произошедшего днём инцидента, который Даниэль хотела бы назвать истерикой, но это было не так, она буквально заставила Зейна прийти к ней домой и посмотреть парочку фильмов, а затем остаться на ночь. Он был рад, что этот вечер и ночь он проведёт не один, потому что так он не будет копаться в себе и пытаться навредить каким-то образом. Так что они весь вечер просидели перед телевизором, смотря комедию с Крисом Эвансом, и Зейн должен был сказать, что он чувствовал себя лучше, потому что задорный смех на любой глупой шутке и воздыхания вроде: «О, Боже, Зейн, почему он такой горячий?» заставили его улыбаться в общей сложности… полчаса? В общем, это было довольно много, если учитывать, что обычно Зейн улыбался примерно одну секунду за весь день. Ближе к ночи, когда друзей разморило от горячего чая, а Зейн даже заставил себя съесть немного китайской лапши, когда Даниэль ужинала (и чувствовала себя неудобно, Зейн знал это), хоть это было действительно немного, они собрались спать. Даниэль дала Зейну свои домашние штаны, которые давно не носила, чтобы он не спал в уличной одежде, да Зейн и не был против, чёрт возьми, и ещё тёплую кофту, которая, как оказалось, осталась у неё ещё с тех времён, как она любила таскать вещи у своих парней. Зейн был ей благодарен очень и очень сильно, потому что футболка бы не скрывала перебинтованные руки, а он не хотел неловкого разговора, из-за которого его подруга чувствовала бы себя, словно её распотрошили. И парень любил то, как Даниэль не вмешивалась во всё это дерьмо, что творилось в его жизни, хотя многие сказали бы, что это отвратительная дружба, если она не пыталась помочь. Пыталась, и при этом Зейн лишь всегда отказывался от её помощи, сообщая, что справится сам. Но он не справлялся. Завтра Даниэль поедет к родителям в Гилфорд и перед этим будет извиняться тысячи тысяч раз за то, что не сможет отпраздновать Рождество с Зейном и оставит его одного в самый важный праздник в году. Но Зейн совсем не против. Это для неё Рождество – главный праздник, а для Зейна лишь ещё один день его жизни только с красивыми декорациями. — Зейн, уже пять минут первого, а это значит, что уже канун Рождества, милый. У меня кое-что для тебя есть, — заговорчески сказала Даниэль, поднимаясь на ноги и ища что-то на нижней полке своего шкафа. Если бы это было возможно, то громкая мысль о том, какой он придурок, была бы слышна на весь район в радиусе километра. Потому что… да, он всё ещё не купил подарок на Рождество для своей подруги, потому что просто не знал, что дарить. В этот момент ему хотелось провалиться сквозь землю, потому что ему было очень стыдно. — Держи. — Даниэль протягивает Зейну небольшую коробочку, обёрнутую синей матовой бумагой с серебряными ёлочками, и закусывает губу, нервничая и садясь рядом. — Ты можешь открыть его сейчас или завтра перед самым Рождеством, как хочешь. — Как тебе будет важно, — честно ответил Зейн, смотря в огромные карие глаза девушки, которые выглядели очень уставшими без косметики. — Этот подарок для тебя, поэтому… если хочешь открыть его сейчас, то давай уже скорее, я хочу увидеть твою реакцию, — улыбнулась Даниэль, подперев одной рукой голову. — Я чувствую себя так по-идиотски сейчас, потому что у меня ещё нет для тебя подарка, — грустно вздохнул Зейн, всё же разрывая аккуратно склеенную обёрточную бумагу. Девушка закатила глаза на это и сказала: — Мне не так сильно нужен подарок от тебя, мне важнее, чтобы ты был рядом, и чтобы тебе было хорошо. — Она мягко погладила Зейна по волосам, смотря на него так трепетно и обеспокоенно, что, сомнений не оставалось, она говорила искренне на все сто и двести процентов. Она была одним из тех людей, для кого духовные вещи были намного важнее материальных. Зейн полностью разорвал бумагу, и теперь в его руках лежала обычная картонная коробка. Он открыл её и увидел аккуратно сложенный свитер и… шапку? Про себя Зейн назвал Даниэль тихушницей, потому что, а если бы он купил её себе раньше? Он стал так сильно улыбаться, когда развернул свитер, подняв его перед собой, чтобы разглядеть, потому что тот был очень красивый. Возможно, ничего необычного в нём не было, но он был очень красив: белый с разноцветными зигзагообразными линиями и снежинками, а внизу два пингвина в шапочках Санта-Клауса. — Боже мой, Дани, это так красиво. Моё «спасибо» нельзя выразить достаточно правильно, даже если я скажу его тысячу р… — На здоровье, — перебила его девушка. — И надень уже на себя эту шапку, я хочу убедиться, что это то, что тебе нужно! — щебетала она, светясь от радости. Зейн взял в руки шапку цвета индиго, она была невероятно мягкой на ощупь и совсем не кололась. Он натянул её на себя, поворачиваясь всем корпусом к Даниэль. — Мне идёт? — улыбнулся он. — О, да, — протянула девушка. — Я определённо не промахнулась с цветом. Тебе потрясающе идёт. Зейн взглянул за спину Даниэль, где было зеркало в полный рост, и улыбнулся, видя, что ему и правда шло. — Спасибо миллион раз. Как же я тебя люблю… — Зейн накинулся на неё с такими крепкими объятиями, на какие только был способен. Он не мог поверить, что у него действительно был такой потрясающий друг. И ему будет очень тоскливо без неё несколько дней, которые она проведёт за пятьдесят миль от Зейна. Зато с семьёй, и парня очень грела эта мысль. Он чувствовал, что после того, как она приедет обратно, что-то изменится. Ему не особо нравилась эта навязчивая мысль, но может, всё будет не так плохо.