maybe you're my snowflake

Coldplay – A Sky Full Of Stars (acoustic cover) 25 декабря 2013 8:18 «Поздравляю всех с долгожданным, для кого-то не очень, Рождеством! Уверен, вы повеселились на славу, потому что если нет, я буду очень огорчён, ведь вы заслуживаете приятного вечера в кругу близких. По правде говоря, я даже не помню, сколько раз говорил вам подобное, но это слишком важно для меня, потому что вы все должны быть счастливы. Если вы помните, я рассказывал, что люблю гулять в тишине Рождественской ночи… Со мной произошла крайне странная история, учитывая то, что со мной априори не случаются странные вещи. Я ушиб руку. Да-да, сейчас вы подумали: «Ну и что тут такого?» А вот что: я столкнулся на повороте с самым странным парнем в мире. Какая же ирония… именно на этом повороте было скользко. И после он заставил меня пойти в больницу, чтобы убедиться, что это не перелом. Я видел его второй раз в жизни, и что невероятно нелепо, в его глазах я не видел того отвращения, презрения, жалости, ну, знаете, всего того, что я вижу в глазах людей по отношению к себе. Не думаю, что это как-то особенно важно, но это самый безумный вечер в моей жизни, и я просто хотел поделиться. Сейчас восемь утра, и если вы это читаете 25 декабря в восемь утра, то вы точно сумасшедший, потому что вы ещё должны спать или хотя бы умирать от похмелья, и вам точно не до постов больного парня. Но позже можете рассказать, как прошло ваше Рождество, мне очень интересно :) Ваш М.» Зейн закрыл вкладку браузера и выключил ноутбук, чтобы после укутаться в одеяло и не вылезать из кровати до вечера или до следующего утра. Всё это время, начиная с того момента, как он вернулся домой, Зейн ни на секунду не сомкнул глаз, потому что сначала его рука так пронзительно ныла, что заснуть под аккомпанемент этой боли и жёсткой кровати, доски которой всё так же упирались в выступающие тазобедренные кости и лопатки, было просто невозможно, хоть Зейн подложил один из своих свитеров под себя. И ещё Зейн не мог заснуть всю ночь из-за того, что его мать объявилась в полтретьего утра, громко хохоча и разговаривая. Зейн не слышал второй голос, что, скорее всего, означало, что она пришла одна и просто болтала по телефону с одним из тех мужчин, которые побывали в их доме за последний месяц. Чувствуя дичайшую слабость, тянущую, тоскливую, пульсирующую в каждой мышце Зейна, он даже не мог думать о том инциденте на повороте, который теперь казался таким далёким, будто это произошло десять лет назад, а не около часа ночи в этот же день. Он снова чувствовал опустошённость, которая не дарила никаких ощущений, оставляя лишь себя. Пустота была самым главным врагом Зейна, потому что в какой-то момент она уходила, а на её место возвращалась привычная ненависть к себе, только более сильная, угнетающая, пожирающая изнутри. После этого Зейну становилось хуже. Он знал, что ему станет хуже, после того, как он проснётся. Он в очередной раз разорвётся на кусочки, и снова некому будет помочь их собрать в одно целое.

***

Зейн бежит вниз по улице, ругаясь про себя каждую секунду за то, что в очередной раз проспал, и теперь ему приходится терзать свои лёгкие и всё ещё слабые, не отошедшие после сна мышцы. Он опаздывает уже на десять минут, потому что допоздна рисовал сказочную сценку в лесу простым карандашом, а не красками, на которые у него нет денег, и мама точно не даст, кинув небрежное: «Эта мазня никому не пригодится. Я не собираюсь тратить деньги на всякую чепуху». И Зейн просто свыкся с этим, зная, что он никогда не был ни для кого примерным мальчиком, и его хобби не нужно никому. Кому нужно рисование, когда есть тхэквондо, баскетбол, театральные и музыкальные кружки? Глэд не был бы таким популярным, если бы рисовал плакатики ко дню всех влюблённых, которые были никому не нужны по большому счёту. Мэддисон не была бы такой начитанной, открытой для общения и новых знакомств, если бы занималась разрисовкой ободранного блокнота, вместо театральных факультативов, где она постоянно учит всё новые и новые роли для тех или иных постановок. Никому не нужно чёртово искусство в виде красок и листа бумаги. Зейн постоянно, изо дня в день убеждается в этом, со злостью разрывая наброски с крошечными историями супергероев и просто людей в обычных ситуациях, когда кто-нибудь увидит его рисующим на перемене, называя это нелепостью. Это и правда нелепость, как думает Зейн, сворачивая на другую улицу, где уже его встречает огромное здание школы, потому что рисование не стоит того, чтобы опаздывать и потом извиняться с униженным видом перед учителем, боясь поднять глаза на насмешливые лица двадцати пяти человек. И он думает об этом не первый раз, но всё равно опаздывает каждый раз, потому что совсем не высыпается. Топот заношенных ботинок гулом разносится по мертвенно-тихому коридору школы, пока Зейн спешит в класс. Он на ходу вспоминает, какой сейчас должен быть урок, оценивая плачевность ситуации в связи с его опозданием. Если сейчас биология, то его могут отправить прямиком к директору, и поэтому лучше вообще не приходить на урок, а если сейчас литература, то мистер Каллиган пустит Зейна на урок, тяжело вздыхая и качая головой так обречённо, будто ставит диагноз. Литература. Расписание на стене врать не будет, а ещё ему крупно везёт сегодня, потому что это почти благословение, учитывая его опоздание. Сильно запыхавшись, Зейн подбегает к кабинету, успокаивая перед тем, как войти, своё дыхание, а затем стучится и просовывает свою голову в дверь, виновато смотря на учителя, который оторвался от своего рассказа и теперь смотрел на опоздавшего, как и все остальные в классе. — Здравствуйте, мистер Каллиган, можно войти? — Здравствуй. Ты, к сведению, опоздал на двадцать минут. — Учитель вздыхает. — Проходи. Зейн неуверенно проходит в класс, идя к последней парте у окна, и слышит разрастающиеся смешки со всех сторон. Он думает, что это всё из-за дурацкого опоздания, но понимает, что ошибся, слыша сочащийся желчью голос Крэга и… — Зейлушка. — Крэг пытается не засмеяться во весь голос, но не сдерживается, когда его шутку-прозвище-Зейна подхватывают все остальные. — Тишина! — прикрикивает учитель, призывая к дисциплине. — На твоём месте я бы смотрел в зеркало, когда выходил из дома. Выглядишь, будто в спецназе служишь, — заржал Крэг, прошипев эти слова Зейну с соседней парты. Что ж… после этого инцидента Зейн ещё долго смывает с себя позорное прозвище «Зейлушка», которое привязывается к нему на несколько месяцев, прежде чем все окончательно об этом забывают. Всё из-за глупого отпечатка карандашного рисунка, на котором Зейн заснул. Всё из-за того, что он не посмотрел в зеркало. Всё из-за того, что он опоздал. Кто будет помнить твоё лицо, Зейн? (Он задавал себе этот вопрос постоянно) Кто вспомнит твоё имя спустя двадцать лет после окончания школы? Кто вспомнит тебя, когда ты умрёшь? Никто. Сон. Сон, вытаскивающий душу, растаптывающий её в ничто, смешивающий с грязью. Зейн знал, что прошлое рано или поздно возвращалось в его жизнь, напоминая о никчёмности его существования, напоминая, что он всё ещё был никому не нужен, как и два года назад. Все девятнадцать лет жизни он никому не был нужен, но продолжал бороться ради чего-то призрачного и неизвестного, надеясь на что-то, чему никогда не суждено было сбыться.

***

Зейн проснулся посреди ночи, проспав весь день. Рука не переставала ныть, а ему всё ещё было прохладно, но всё это терпимо. Это было ничем по сравнению с горящими от слёз щеками и обострившейся ненавистью. Зейн плакал во сне так долго, что глаза опухли, и кожа всё ещё была влажной, как и подушка. Он бы пожелал не просыпаться, но ему смертельно хотелось пить, что подразумевало спуск на кухню. Зейн не был уверен, что именно сейчас ему была нужна дополнительная порция боли от матери. Под звук скрипящих ступенек, которые в последнее время будто предупреждают своим скрипом, что не выдержат веса человека, Зейн спустился в ванную, чтобы умыться холодной водой. Небольшое зеркало возле грязной раковины показало Зейну его собственное отражение, и, если честно, он был поражён, насколько паршиво выглядел. Паршивее, чем обычно. Сухие чёрные волосы торчали во все стороны, кожа была сухая, шелушащаяся, зеленоватого оттенка, что, скорее всего, означало, что с его желудком всё довольно плачевно, но Зейн больше предпочитал это игнорировать, чем беспокоиться, глаза были красными и безжизненными, потому что он плакал и устал от ежедневных мучений. От своего же вида у него исказилось лицо в гримасе отвращения, и он быстро стянул с себя одежду, решив принять душ, полагая, что это могло отрезвить его, а вода смыла бы с него тень сна. Но это никогда не помогало, и сейчас не исключение. Зейн включил горячую воду, которая могла согреть его на какое-то время, и встал под струи воды, резко вдохнув от контраста температуры его кожи и воды, но всё ещё стараясь не пропустить ни одной капли, которые медленно собирались в ямочках над ключицами. Волосы назойливо прилипали к коже, застилая глаза, но это не помешало Зейну разглядывать краснеющую кожу вокруг порезов, которые он хотел сделать заново, чтобы выпустить всю боль. И он всё ещё стоял под водой, не делая ничего. После душа, одевшись в свою привычную, поношенную, домашнюю одежду, Зейн снова взглянул на себя в зеркало, наблюдая еле заметную, редкую щетину. Через какое-то время она будет скрывать его бледные острые скулы, так что он решил не бриться. И бритву он достал точно не для бритья. Металл блестел в свете лампочки, выделяя мерцающее лезвие на тёмно-сером фоне. Иногда, когда Зейну было плохо, и он не хотел причинять себе вред, он проклинал всё на свете, потому что в конечном итоге шёл за холодной металлической пластинкой, которая всегда лежала в одном месте. По-другому он не мог. Он сделал надрез; лезвие разрезало кожу так мягко и беспрепятственно, словно нож масло. Выглядело это так же безболезненно, потому что Зейну не было больно. Вся боль вытекала из свежей раны алыми змейками, и у Зейна было столько интереса в глазах, когда он наблюдал, как кровь стекает по локтю вниз, капая в раковину и пачкая край свитера, будто он пытался угадать, в каком направлении она потечёт. Ему было приятно видеть, как каждая из его проблем стремительно смываются водой в трубы, а дальше в канализацию. Он размазывал кончиками пальцев кровь по коже, будто пытаясь нарисовать что-то цветное, ведь красок у него никогда не было, и он слегка улыбался чему-то своему. — Это к лучшему, что никто не вспомнит обо мне, — прошептал Зейн самому себе. Это звучало так обыденно, но так тихо и надломленно, что любой человек, услышавший это, пошатнулся бы.

***

Зейн упал в обморок, как только поднялся в свою комнату. Его организм не выдержал обезвоживания, длительного голода и потерю крови. И если возможно так сильно запутаться в себе, то Зейн сделал это на все сто процентов. Когда он очнётся, его мысли будут крутиться только вокруг того, что же он может сделать со своей жизнью, чтобы не упасть в пропасть, но ответа как всегда не будет. Он не знал в действительности, был ли он рад, что всё оставалось так, как было, или нет, мечтая что-нибудь исправить. Всё это напоминало дежавю, потому что повторялось через какой-то промежуток времени, и после начиналось с самого начала. И так по кругу, из которого Зейн не мог выбраться годами. Он не мог, и не было никого, кто был способен помочь.

***

26 декабря 2013 5:15 От jelaousguy: «Люди дураки, если смотрят на тебя так, как ты сказал, потому что чужие обстоятельства — не их собачье дело. И ты должен радоваться, что в жизни произошло что-то, что сбило тебя с привычного курса, ведь так интереснее, когда не знаешь, что случится дальше.»