maybe you're my snowflake

Aquilo – Human

После того дня Зейн не стал чувствовать себя лучше. На следующее утро он позвонил Даниэль, чтобы та предупредила, что он заболел, и также отказался от того, чтобы она пришла к нему с лекарствами и готовила бульон, и прочее, ведь на самом деле он не был болен. Его голова просто была пустой, но очень тяжёлой, кожу щёк стянуло от слёз, которые он выплакал во сне и в то время, когда не спал. Иногда он заходил в интернет, просто так, потому что хотел как-то убить время за бесполезной информацией, иногда вставал и ходил по холодному дощатому полу чердака, потому что его кости начинали создавать невыносимую, надоедающую, тянущую боль, когда он лежал или сидел на кровати слишком долго. Первый день он просто лежал, обмотавшись одеялом, выпадая из реальности на долгие часы — когда детишки шли в школу, возвращались с неё — и все мысли вертелись вокруг одного вопроса, который звучал в мозгу Зейна, словно белый шум, и казалось, что он умер, когда долго лежал, уставившись в одну точку, и так могло правда показаться, если бы не редкие слёзы, медленно падающие на ткань подушки. На третий день такого состояния он начал сходить с ума, слыша в своей голове кого-то ещё, кроме своих мыслей. Это был его второй голос, безусловно, но он был искажённым, ледяным, звучал так, будто нож по стеклу, и его не могла заглушить даже музыка, играющая в плохом качестве на полную громкость в его наушниках. Зейн звал этот голос, подсознание, своим личным Змеем, который был постоянным собеседником этого бессмысленного монолога. Когда становилось невыносимо, Зейн открывал окошко, впуская ещё больше холода, и шептал: «Заткнись» почти каждую секунду. Змей утихал только в тот момент, когда парню звонила Даниэль, чтобы узнать, как у него были дела. Ужасающе тихий и подавленный голос очень напугал подругу, из-за чего она решила и пообещала прийти вечером, после своей смены. На самом деле, она не могла припомнить, чтобы Зейн звучал настолько сломленно, что у неё мурашки бежали по коже. Вечером Даниэль зашла к Зейну, и ей даже не пришлось стучаться, потому что дверь была, как и всегда, не заперта, его мать сидела в гостиной и попивала что-то вроде виски и еле взглянула на девушку, узнав в ней подругу, чтобы удостовериться, что её не обворовывают, и вернулась к просмотру какого-то шоу. Даниэль не стала утруждать себя, чтобы поздороваться, только и смогла покачать головой на то, насколько этой женщине было наплевать на своего сына. Казалось, что, если он не будет появляться неделю дома или не выходить две недели из своей комнаты, она даже не шелохнётся, чтобы проверить, не умер ли он, не дай Бог. Тихо постучавшись в дверь чердака, Даниэль не услышала отклика и вошла без приглашения. — Господи Иисусе, Зейн, ты решил устроить здесь морозилку? — воскликнула девушка, зайдя в его комнату. Там действительно было холодно так, что можно было простудиться ровно так же, как и на улице. Даниэль захлопнула окно с облупленной краской и затем укоризненно посмотрела на Зейна. Он лежал, замотавшись в одеяла на своей кровати так, что торчал только нос, и девушка смягчилась, теперь смотря на него жалеющими глазами. Она заставила Малика сесть и стала копаться в своей сумке, доставая маленькую пиалку с ложкой и термос, очевидно, с горячим бульоном. Зейн наблюдал отрешённым взглядом, как она наливала ему в тарелку дымящийся бульон, а затем подал голос, слышать его было так непривычно для самого себя, будто он не разговаривал месяцами. — Я не хочу, Дани. — Его глаза казались безучастными, стеклянными, тёмный карий стал янтарным и таким мутным, что говорило только о том, что Зейн был в депрессии сильнее, чем когда-либо. — Милый, пожалуйста. Я знаю, что ты не хочешь, но это нужно. Могу со стопроцентной уверенностью сказать, что ты ничего не ел за эти несколько дней. Не надо усложнять, пожалуйста. — Даниэль протянула ему тарелку, хмурясь, что ей так не шло, и Зейн почувствовал, что виноват в том, что заставил её так сильно волноваться, ведь её голос источал сплошное беспокойство. Он кивнул и взял в свои заледеневшие руки тёплую пиалу. Нехотя, ему удалось съесть почти всю тарелочку, чему Даниэль была безмерно рада, а затем она предложила немного каши, надеясь, что уговорит его поесть, но Зейн только помотал головой, слабо поблагодарив, и снова лёг на жёсткую кровать, чувствуя, что всё же немного согрелся, но помимо холода он ощущал чёрную дыру где-то внутри, которая называлась виной. Виной за то, что он был чудовищным собеседником для Лиама и что снова убил в зародыше то, что еле успело зародиться. — Зейн, — позвала Даниэль, положа руку на его голову и перебирая сухие волосы, — пойдём ко мне. Я про то… как ты смотришь на переезд в мою скромную обитель? Я не могу больше выдерживать твоё состояние и то, насколько твоя мать не пытается даже вспомнить о твоём существовании. — Зейн поднял на неё недоумевающий взгляд. — И мне не будет так одиноко. Что думаешь? — Я не могу… спасибо тебе, но я не могу согласиться просто так переехать к тебе. Это будет казаться нахлебничеством с моей стороны. — Глупый, нет же. Плату за дом разделим напополам, я поговорю со своим арендодателем, не думаю, что она будет против. Давай же. Ты утопаешь в этом месте, я же вижу. С переездом и жизнь наладится. — Она улыбнулась своей обычной широкой улыбкой, чуточку поморщив носик. — Я не зн- — Где твоя сумка? Я соберу вещи. — Даниэль вскочила на ноги и стала осматривать комнатку в поисках чего-то, куда можно сложить одежду и кое-какие принадлежности помимо неё. Подруга даже не хотела слушать отрицательный ответ, потому что знала, что Зейна нужно срочно эвакуировать. Внутренне она ругала себя за то, что была слепа слишком долгое время и приняла кардинальное решение только сейчас, когда Зейн, любому было бы понятно, оброс, словно мхом, жуткой депрессией, а не просто заболел. И если не вытащить сейчас, то через месяц, неделю будут одни лишь необратимые последствия. Зейн всё-таки встал с кровати, доставая из своего потрёпанного чемодана все тёплые свитера, надевая один на себя (второй свитер сверху ему никогда ещё не мешал), и скидывая всё в какой-то запылённый рюкзачок, который Даниэль нашла под кроватью. Туда же он решил запихнуть вместе с зарядкой от телефона и ноутбука свои накопленные конфеты, не зная, считать ли теперь их своей мотивацией или простой тратой денег. Даниэль ничего не сказала по этому поводу, но решила, что выяснит это позже. Через полчаса они были готовы, собрав все возможные вещи, кроме зубной щётки, которая осталась в ванной, и пары безделушек, точно не понадобящихся, и спустились вниз. Мать нахмурилась на это и обернулась, наблюдая, как они выходят за порог дома. — Ты куда собрался? — протянула женщина. — Подальше от тебя, мам, — спокойно ответил Зейн, а Даниэль захлопнула за ними дверь. «Подальше», конечно, было больше образно, чем буквально, потому что до дома Даниэль идти минут двадцать, но и этого уже было достаточно, чтобы Зейн чуточку начал расслабляться, зная, что он теперь постоянно не будет в доме один, если у него случится сильный срыв, как в школе когда-то… — Да ты всегда высасываешь из меня всё! Всю мою жизнь! Нужно было сделать аборт сразу же, как я узнала, — кричала мать, смотря на заплаканного мальчика пьяными от алкоголя и дозы кокаина глазами. Зейн всего лишь сказал, когда она вернулась спустя несколько дней домой, что очень хотел есть, а денег у него не было вообще. Все заначки, которые малыш всегда прятал с халтурных подработок, мать находила в считанные дни, где бы он их ни хранил: запылённые книги, баночки с остатками несъедобных круп, наволочка его подушки и даже старый комод, в ящиках, куда он приклеивал эти деньги наверх, где невозможно догадаться, что они там. Она всё спускала на алкоголь в задрипанных барах, где трахалась с вонючими мужиками в туалете, и на наркотики. С собой Зейн не носил больше десяти фунтов, потому что в школе старшеклассники зажимали его в раздевалке и выворачивали карманы, так что мальчику редко удавалось поесть что-то в школе или после неё. — Мамочка, пожалуйста… — хныкал Зейн, вытирая рукавом дорожки слёз на лице. — Не смей у меня просить что-то. Спасибо скажи за то, что я вообще тебе тут жить разрешаю. — И она отвернулась, закуривая на диване. А на следующий день его побили парни из девятого класса за то, что у него не было денег. Совсем. И побили его прямо в коридоре, на глазах у всех. Кто-то был напуган, кто-то насмехался, кому-то было всё равно, кто-то даже фотографировал, но никому не было дела до него, и никто не пытался помочь, наблюдая, как худое тельце корчится у стены, выплёвывая кровь, обволакивающую язык металлической цепью. Когда-то он должен был сломаться. Этот момент настал. Зейн не помнил себя, когда пришёл домой, чувствуя тошноту из-за вкуса крови во рту и боли внутренних органов, которые он не смог прикрыть руками, когда его били тяжёлыми ботинками. Матери снова не было дома, и Зейн коряво и жутко, из-за размазанной крови на губах, улыбнулся этому факту, надеясь, что она не придёт ещё долго, чтобы он успел. Его замысел вступил в силу с того момента, как он подумал о ножницах или ноже, лежавших в его кухне, и он был уверен в том, что собирался совершить на все двести процентов. В ванную он пришёл с ножом. Это был первый раз, когда он резал руки вдоль, чтобы истечь кровью, а не просто почувствовать облегчение он боли. Он начал терять сознание почти сразу, при этом ещё пребывая в реальности, смывая кровь с лица горячими слезами, которых было не так уж много. А потом он отключился. Зейн до сих пор считал, что ему не повезло. Он не хотел, чтобы его нашли, но мать уходила ненадолго, так что обнаружила его в луже крови и вызвала скорую. Парень до сих пор не знал, испугалась ли она тогда, было ли ей всё равно. В конце концов он очнулся спустя несколько дней в больничной палате с перебинтованными руками и тяжёлой головой. Когда он увидел своё полумёртвое отражение в зеркале, он даже хмыкнул, потому что у него не получилось даже умереть, хотя никто бы долго не горевал от этой потери. Он просто знал. И мать ни разу не пришла навестить его. Когда Даниэль и Зейн пришли к ней домой, первое, что парень испытал, — были мурашки. Ему было так непривычно, что он ощущал тепло, почти духоту, после того, как в его доме еле отапливались батареи. Первым делом Даниэль побежала на кухню заваривать горячий чай (и капнула немного мёда туда), при этом предложив Зейну одну из двух комнат на втором этаже, ведь не мог же он обитать на диване. Дом был маленьким, да, но зато очень уютным, и места на двоих вполне предостаточно. Даниэль дала запасное постельное бельё, своё второе пуховое одеяло, которых у неё было четыре, потому что она обожала обматываться ими, сидя перед телевизором, и шерстяные штаны с начёсом, и носки. Если бы Зейн смог достаточно отблагодарить подругу, он бы купил ей всё, что она могла бы только захотеть, и ещё сказал бы тысячи две раз «спасибо». Второе, можно сказать, почти удалось, потому что Даниэль в конце концов просто заткнула его чаем, закатив глаза, и в миллионный раз ответив: «На здоровье». И ей была очень приятна мысль, что теперь она не будет в одиночку обсуждать тупицу телеведущего и всё такое. Она надеялась, что Зейну станет лучше, и на его лице всё же появится широкая улыбка, потому что она видела её всего один раз в жизни: когда в парке к нему кинулся золотистый лабрадор с поцелуями, буквально положив Зейна на траву. В тот момент он казался счастливым. К вечеру Зейн был отвлечённым от своих мыслей, потому что Даниэль не позволяла ему думать о плохом и заставила спуститься к телевизору, в гостиную, чтобы посмотреть какой-то отвратно снятый ужастик, над которым они постоянно смеялись, потому что выглядело совсем уж нереалистично. Тогда Зейн впервые за долгое время согрелся, из-за чего его сморило, и он почти заснул на диване, но подруга велела ему пойти спать в удобное место, то есть на свою кровать, и он не возражал. Перед тем, как он заснул, Даниэль пришла к нему, чтобы спросить, нужно ли закрыть шторы, так как в темноте свет от проезжающих мимо машин мог разбудить, и Зейн ответил: — Не надо. Я высплюсь в любом случае. Она кивнула и собралась уходить, как Зейн добавил: — Спасибо за то, что вытащила меня. Это лучшая вещь, которую для меня делали. — Ты заслужил. — Девушка грустно улыбнулась, прикрывая дверь. — Спокойной ночи. Но Зейн уже задремал.

***

Утром Зейна разбудила Даниэль. — Доброе утро, Зейн, — пропела она, сев на кровать рядом с ним. Он открыл глаза и снова закрыл из-за яркого света в комнате. На улице шёл снегопад, будто белая стена из ничего, и Зейн автоматически поёжился под одеялом, как у себя на чердаке, ожидая почувствовать жуткий холод своей кожей, но понял, что ему достаточно тепло, и он не нуждался в том, чтобы закутываться в пуховые ткани. Ему было лучше, по крайней мере, он не чувствовал непроглядную тьму внутри себя и ему даже хотелось выпить кофе. — Утра. Сколько сейчас времени? — хрипло поприветствовал Зейн девушку, немного улыбнувшись ей, когда увидел её обеспокоенное лицо. — Половина восьмого. Я разбудила тебя, чтобы спросить, пойдёшь ли ты сегодня в кафе. — Она убрала кудрявую прядь за ухо, смотря на него так же пристально, если бы он сказал, что поедет в Африку. — Мне уже лучше, благодаря тебе, — улыбнулся Зейн. — Я думаю, что пойду сегодня, ведь кому-то из вас приходится отрабатывать мою смену. Мне стыдно, если честно. — О, всё нормально. Не беспокойся об этом. Если чувствуешь, что ещё рано для работы, то советую остаться дома. Кафе уж точно никуда не убежит. — Не убежит, но я сам хочу. От того, что я сижу на заднице ровно, моя половина аренды твоего дома точно сама себя не оплатит, — фыркнул Зейн, скидывая с себя одеяло. — При этом ты не поставил будильник, — поддразнила Даниэль. — Отстань, ладно? Я решил это тогда, когда ты меня разбудила. — Зейн закатил глаза, но всё же улыбнулся. — Хорошо-хорошо, — засмеялась она. — Кофе? — Не знаю, как ты догадалась. Кинув Зейну бодрое: «Собирайся», Даниэль вышла из комнаты вниз, чтобы сварить другу кофе. В это время Зейн улыбался, действительно искренне, впервые за долгое время, улыбался, словно маленький ребёнок, радующийся радиоуправляемому вертолёту. Он и пожелать лучшего не мог… Даниэль просто затащила его к себе домой, чтобы он чувствовал себя хорошо. Зейн подумал, что самое время придумать, где ставить ей памятник. Кофе удался на славу, и Зейн благодарил подругу всё утро, пока они собирались, за то, что взяла его к себе. Приютила. Принудительно выпихнула из собственного ада. Неважно. Даниэль пообещала, что в следующий раз сварит ему отвратительный кофе, чтобы он больше не смел благодарить её, ведь так поступают друзья — выручают в трудную минуту. В кафе они всё же немного опоздали, из-за чего получили нагоняй от Криш, заведующей кафе, но ничего более серьёзного. Криш поинтересовалась о самочувствии Зейна, и была удовлетворена ответом, что всё определённо отлично. Позже даже некоторые частые посетители спрашивали у парня, когда тот подходил к их столику за заказом, всё ли у него в порядке. Он отвечал, что приболел, как и Даниэль. И всё было нормально, даже хорошо, пока к одиннадцати утра не пришёл Лиам. Он был промокшим из-за снегопада, а мех на его пуховике слипся, с него стекали крупные капли воды, рюкзак был в таком же состоянии. Волосы тоже были мокрыми, так что его чёлка острыми прядями свисала на лоб. Несмотря на это он всё так же, как и всегда, улыбался Честеру, спросив у него, как дела. Да, возможно, Зейн бесился, что Лиам вёл себя так идеально и вежливо со всеми, но это был просто он. Иногда Малик думал, что Лиам за всю жизнь даже паука не раздавил. Хотя бы случайно. Сев за излюбленный столик в углу, который почему-то к его приходу всегда освобождался, Лиам достал из своего вымокшего рюкзака какую-то тетрадь и толстенную книгу, напичканную кучей закладок и стикеров с примечаниями. Очевидно, это был один из его предметов в университете. Может, он не подготовился к зачёту, из-за чего так усердно вчитывался в строки и что-то постоянно записывал в тетрадь. И обслуживать его пришлось Зейну, потому что Даниэль сказала, что ни за что не пойдёт, потому что он нравится Лиаму, а остальные были заняты клиентами, так что выбора не оставалось в любом случае. Сначала Лиам даже не заметил подошедшего к нему Зейна, пока что-то переписывал с довольно увесистой книги, так что Малику пришлось слегка прокашляться, а затем он сказал простое: — Привет. — Оу, привет, — встрепенулся Лиам, тепло улыбнувшись официанту. — Тебя не было пару дней… ты заболел? — Эм, немного, но сейчас уже всё хорошо, — невозмутимо сказал Зейн, слегка покашляв для вида. Он готов был признать, что актёр из него достаточно дерьмовый, потому что в свой наигранный кашель не поверил даже он, но, если Лиам что-то и заподозрил, он не подал виду. — Я надеюсь. А рука не болит? — Нет, — хмыкнул Зейн. — Тебе уже пора забыть о ней, всё зажило. — Ладно… Что ж, можешь принести, пожалуйста, двойной эспрессо и… — протянул он. — Эклер. — Хорошо. Скоро будет, — чуточку натянуто улыбнулся Зейн, но лишь из-за того, что ему было неловко, и развернулся в сторону кухни, чтобы отдать заказ, а затем пошёл принимать заказ у только что подошедшей молодой пары, которые тоже были далеко не сухими, но очень даже счастливыми, ибо их взгляды друг на друга говорили за них. Казалось, даже если их сразит ангина, они не перестанут так разглядывать лицо напротив. Из-за них Зейн почувствовал какое-то необъяснимое волнение внутри себя, которое можно было легко объяснить тем, что он на самом деле очень сильно мечтал смотреть так на кого-то, и чтобы на него кто-то смотрел так же. Но парень одёрнул сам себя, уверяя, что это было слишком волшебно для его жизни. Через незаметные для Зейна треть часа эклер Лиама был готов, и, скорее всего, он уже выпил свой кофе, принесённый несколько раньше. Когда брюнет принёс ему заказ, Лиам всё так же сидел над огромной книгой, теперь уже что-то подчёркивая ярко-желтым маркером. — Твой эклер, — оповестил Зейн, поставив тарелку с угощением на столик. — Может, ещё кофе? — Спасибо. Нет, я думаю, что двойного эспрессо достаточно, иначе моё сердце не доживёт и до моих тридцати лет, — в шуточной форме ответил Лиам. — О, да, конечно, — кивнул Зейн. — Что-то мне подсказывает, что я не должен из вежливости интересоваться тем, что ты пишешь. — Не думаю, что приведение потенциала фирмы в соответствие с изменчивостью её среды будет тем, что ты должен знать, чтобы перестать спать спокойно. Стратегическое управление не самая захватывающая вещь из всех, что я читал. Зейн округлил глаза, подтверждая внутри себя, что это точно не то, что ему так уж необходимо было знать. Спокойный сон слегка дороже, тем более, что он не всегда был у него крепким и безмятежным. — Прогуливаешь универ? — Только об этом никто не должен знать, Маленький Принц, — заговорчески пробормотал Лиам, подмигнув Малику и откусив кусочек эклера. Если бы не смуглый цвет кожи, Зейн был уверен, он был бы среднего оттенка между пурпуром и красной розой из-за прозвища, которым назвал его Лиам. Так что он лишь едва покраснел. Это был флирт. Как очаровательно. После этого Зейн больше не подходил к Лиаму, так как тот был слишком занят и… и вообще-то было странно, что так легко поздоровался и флиртовал после того, что случилось на их первой (наверно, последней) прогулке, думал Зейн. Может, он должен был грустно или безразлично улыбнуться, быть отстранённым и холодным, но это был всё тот же Лиам, которого Зейн впервые встретил в кафе со своим другом, его глаза оставались тёплыми и по-щенячьи добрыми. Вообще за эту неделю или полторы Лиам сделал что-то с жизнью Зейна, потому что слишком много всего стало происходить. Он будто ворвался в его дом и перевернул всё вверх дном, и словно продолжает это делать незаметно для всех, при этом оставаясь таким… Зейн не мог объяснить, что происходило. К часу дня Лиам захлопнул тяжёлую книгу и положил её в рюкзак, и, проверив погоду за окном, там, к слову, прекратился беспощадный снегопад, надел свой подсохший пуховик. Как только Зейн увидел Лиама за дверью кафе, он облегчённо вздохнул, потому что не хотел испытывать больше неловкости перед ним, практически сводя диалоги к бессмысленным обсуждениям погоды или чего-то подобного, что могло бы скрасить неудобство ситуации. Ладно, может, Лиам и не испытывал ничего близкого к этому, но Зейн каждый раз хотел бежать, видя на себе неотрывный взгляд карамельных глаз. В четыре три закончилась их с Даниэль смена, так что они спокойно обсудили разделение оплаты за квартиру, и, как оказалось, девушка уже успела позвонить своему арендодателю, и всё разрешилось, только категорически запретили держать животных, потому что эта женщина потом не хотела выскребать шерсть из всех углов дома. В общем, они всё посчитали, и вышло, что Зейн должен был платить сто восемьдесят фунтов стерлингов в месяц, это включало в себя половину аренды и коммунальные услуги, и он точно не был против, решив, что вполне наберёт такую сумму с чаевых, собранных за месяц, плюс немного от зарплаты. У него больше денег уходило на отопление дома и электричество, когда мать сутками не выключала свет. Кажется, начиналась новая глава в жизни Зейна, где он мог многое исправить и начать всё сначала. Но где-то в глубине души у него скребли кошки по поводу того, что всё было не так уж радужно, как он себе представлял сейчас. Возможно, все эти надежды пахли долгим путём, пропитанным кровью и страданиями, и ему только мерещилась жизнь без всего того, что было с ним с самого рождения. Если рождённый ползать, летать не мог, то Зейн проводил именно такую параллель между своим облачным и далёким, счастливым будущим и собой, всё ещё привязанным к тёплым вещам и страхом брать еду в рот.