Пересмешник

Время летит незаметно: Джон растет физически, но душой остается все тем же прекрасным ребенком, Дейв же... Скажем так, отношения со временем у Дейва крайне натянутые, и далеко не в пользу собственно времени. Все эти годы Дейв не смеет даже намекнуть о своем молчаливом присутствии; да, за все эти годы он ни разу не потерял контроль, но с каждым новым днем его уверенность в себе тает все быстрее. Он уже привык называть Джона «ангелом»; привык изредка позволять себе добавить к этому титулу «мой»; привык просчитывать каждое движение, чтобы шуршание в ветвях деревьев списывали на обычных птиц. Все это помогает лишь на минуту, десять, час: ночами же Дейв превращается в бешеный комок боли и одиночества, неуправляемый настолько, что недавно он начал связывать себе крылья перед сном найденным на какой-то помойке обрывком веревки. Самоконтроль — далеко не его конек; возможно, улететь отсюда куда-нибудь очень далеко и больше никогда не возвращаться было бы наилучшим решением, но даже простая мысль об этом доводит его до тихой истерики. Боль исчезает только тогда, когда Джон рядом: играет с другими детьми, читает книжку на скамейке, просто лежит на траве, жмурясь и улыбаясь на солнце... Только тогда можно забыть про висящие грязным мешком крылья, про сводящие с ума язвы на теле, про постоянный привкус крови на изодранных губах. Можно на несколько секунд почувствовать себя одним из тех детей, за кем он раньше наблюдал со столь пламенной страстью — подвижным, любопытным, нетерпеливым, и даже пробегающая по лицу тень улыбки почти не отзывается застарелой болью. Он уже почти забыл о тех детях: его внимание теперь намертво приковано к Джону, и только к нему. На седьмой день рождения сына отец Джона готовит великолепный торт. Когда мальчик без особого энтузиазма уничтожает угощение вместе с двумя своими лучшими друзьями, внутри оказывается бережно упакованная коробка с игрушечной машинкой, и невозможно широкую улыбку на его лице не портит даже размазанная по щекам глазурь. Эти сладкие пятна так и хочется стереть, осторожно коснувшись нежной кожи, а может быть, даже и слизнуть украдкой остатки лакомства… Но делать этого нельзя, и Дейв лишь нервно сглатывает и снимается с места, заметив сосредоточенный синий взгляд, направленный прямо на него. Впрочем, в некоторых моментах отец Джона определенно перегибал палку, поглощенный тревогой: даже когда его сыну исполнилось девять, тот крайне редко выбирался за пределы родного района без присмотра. По вечерам, когда Джону приходилось откликаться на родительский зов домой намного раньше, чем прочим сверстникам, мальчик часто сидел в гостиной, не включая верхний свет, и смотрел на улицу. Иногда они с отцом зажигали свечи, и в их неровном свете лицо Джона казалось вырезанным из мрамора… но лишь до тех пор, пока напряженные морщинки не пересекали прекрасный лоб. Со временем эти вечерние посиделки стали своебразной традицией: Джон с чашкой кофе, уютно устроившийся в потертом кожаном кресле в углу, его отец с газетой у камина, трепещущий огонек свечи… И Дейв, буквально приклеившийся к наружной стене, боящийся высунуться в окно чуть дальше и выдать свое присутствие лишним движением. Дейву приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы иметь возможность и дальше наблюдать за Джоном, но его отца не могли обмануть даже самые изощренные из уловок. Порой он подрывался из кресла, бросался к окну и долго вглядывался в ночную темноту; Дейв в это время нервно дрожал среди ветвей дерева во дворе, закрываясь крыльями и надеясь лишь на то, что из них не посыплются перья в самый неподходящий момент. Если же это все-таки случалось, он мог лишь молиться, что они достаточно похожи на падающие листья… и что падающие листья в конце весны – вполне нормальное явление. Каждую ночь около трех отец приходил в комнату Джона: поправлял одеяло, гладил растрепавшиеся во сне волосы, проверял, достаточно ли плотно закрыто окно, а затем застывал неподвижной тенью, опираясь о подоконник и напряженно всматриваясь в предрассветные сумерки. Десять минут, двадцать, полчаса – с каждым разом он все позже отрывался от окна, чтобы поцеловать сына на прощание и тихо уйти, стараясь не скрипеть дверью. Дверь, впрочем, все равно скрипела, и, только услышав этот звук, Дейв мог расслабиться и вновь прильнуть к стеклу. Перед уходом отец всегда оглядывался: быстро, украдкой, надеясь поймать неизвестного злоумышленника на горяченьком, и в такие моменты его глаза вспыхивали непривычной злостью вперемешку с разочарованием. В такие моменты из глубины души нежного любящего отца выглядывал зверь, защищающий логово. Зверь знал, что его отпрыск в опасности, он готов был оберегать его любой ценой, и это пугало Дейва. Нет, он не боялся отца, не боялся быть пойманным, не боялся оружия; его пугала лишь перспектива однажды подлететь к этому окну и увидеть за стеклом пустоту нежилого дома. Черт с ним, с отцом; пусть хоть на Эверест лезет и прыгает оттуда, но остаться без Джона… Если бы они хоть намеком, планом дали понять, что собираются переехать, у Дейва не осталось бы выбора. Джон останется здесь, с ним, хочет он этого или нет. Он и без того слишком долго контролировал себя. Конечно, Джон не согласится. Конечно, он будет вырываться, будет кричать и плакать. О, как он будет плакать, ведь никто в здравом уме не захочет добровольно оставаться в компании жуткого крылатого монстра. Глаза его наполнятся слезами, потускнеют и потемнеют, растеряв всю радость, что раньше плескалась в них морем светящихся искр. Дейв ничего не сможет с этим поделать, ведь кто он вообще такой, чтобы успокаивать плачущих мальчиков? И даже если у него получится, даже если он унесет Джона и спрячет его так, чтобы никто другой не отнял это сокровище, то сам Джон наверняка попытается сбежать. Он наверняка сбежит, и от этого у Дейва в прямом смысле разорвется сердце, но может случиться и намного, намного более жуткая вещь. Джон попытается сбежать и погибнет – он ведь все еще ребенок, ведомый лишь отвращением и ужасом, ребенок, который за всю свою жизнь не выходил дальше школьных ворот. Если Джон умрет, то в ту же секунду Дейв последует за ним. Естественно, мальчик попадет в рай, он не сделал ничего, чтобы заслужить муки ада, и Дейв последует за ним до самых райских ворот и чуть дальше, пока апостолы не поймают его за шкирку и не пнут под зад прямо в преисподнюю, как нашкодившего пса. И все же он не отпустит его одного, не оставит его во тьме – или в свете, если уж на то пошло. Он останется с Джоном навсегда, до самой смерти и после нее.