Пересмешник

Осторожным, почти ласкающим движением Джон дотронулся до пера, коснулся его и не отдернул руки, когда застарелая грязь запятнала нежную кожу. Зачем-то ему понадобилась эта отвратительная частица Дейва; частица, въевшаяся теперь в подушечки его тонких бледных пальцев вместе с каплей крови, оставшейся на острие. Может быть, это был лишь мимолетный интерес. Может быть, Джон выбросит его сразу, как только проснется, а может, спрячет куда-нибудь к не менее интересным диковинкам, которых полно у любого мальчишки его возраста; впрочем, дальнейшая судьба пера Дейва не интересовала вовсе. Крыло слегка побаливает там, где он ободрал его об сетку окна Джона; отсутствие перьев откликается во всем теле легкой болезненно-приятной пульсацией. Можно закрыть глаза и представить, что это Джон поглаживает крыло, пусть и не имея возможности вылечить, но пытаясь хотя бы облегчить боль. От одной мысли об этом сердце начинает биться сильнее; Дейв глубоко вздыхает, снова чувствуя привычный металлический привкус на губах, и в очередной раз прокручивает в голове ночное происшествие. В последнее время отец Джона все чаще и дольше оставался в спальне сына по ночам. Он знал, что за мальчиком наблюдают, не знал, чего ожидать от наблюдателя, и поэтому защищался нападением: однажды он даже принес с собой фонарик и долго водил лучом по двору, высунувшись из окна чуть ли не по пояс. Дейв это время переждал на крыше, цепляясь неуклюжими лапами за черепицу и боясь лишний раз шелохнуться, чтобы не выдать себя. Со временем, впрочем, преимущество в этом молчаливом противостоянии постепенно перешло к Дейву — людям все-таки нужно спать по ночам, и долго в таком режиме мужчина протянуть не мог. Этой ночью, однако, он пересилил себя и стоял у окна даже дольше обычного, раз за разом с растущей яростью набивая трубку, но к середине ночи все-таки сдался и спустился вниз; отсчитав про себя три раза по пять — примерно столько времени занимал спуск по лестнице этого дома — Дейв спорхнул с дерева, с которым уже почти сросся за все это время, и прильнул к окну. Видимо, он был неловок, и какой-то шум все же донесся до ушей Джона даже сквозь стекло; мальчик приподнял голову и огляделся, близоруко щуря глаза. Заметив на часах одинаковые цифры, Джон улыбнулся, и вместе с ним улыбнулся Дейв: ах, как чудесно он выглядел в лунном свете, растрепанный и доверчиво-сонный! Дейв чуть переступил затекшими ногами, и ветка предательски хрустнула под его весом. Джон тут же обернулся к окну, испуганно вглядываясь в ночной полумрак; его глаза сверкнули знакомым отцовским оттенком, поймав неверный свет луны, и Дейв забылся, Дейв потянулся вперед, Дейв позволил себе думать, что эти глаза — для него... Дейв забылся всего на секунду, и эта секунда стала решающей. Ветка хрустнула вновь, ломаясь на этот раз уже окончательно, и рухнула вниз, унося с собой и своего наездника. Не ожидавший такой подлости Дейв панически вцепился в первое, что попалось под руку в поисках вдруг исчезнувшей опоры, и этим первым оказалась оконная сетка; звук рвущейся ткани испугал его еще больше, и с глухим карканьем он взлетел свечкой вверх, больно проехавшись крылом по стене. Луна ослепила его на мгновение, и когда он обернулся, чтобы взглянуть на дом с высоты, то увидел лишь крепко сжатый детский кулачок, уже исчезающий в открытой форточке. Форточка раньше была закрыта, это он помнил точно; пара перьев из крыла остались в обрывках сетки, это он чувствовал по нарастающей боли у левых маховых. Боль у левых маховых до сих пор не прошла; более того, она разрастается и пульсирует, предвещая скорое воспаление, но Дейв наслаждается этим ощущением, потому что оно напоминает ему о Джоне. Ему кажется, что вместе с лихорадкой по телу растекается чистое, ничем не замутненное счастье, и это чувство настолько новое, настолько непривычное, что он не может вспомнить, ощущал ли раньше хоть что-нибудь похожее. Он поворачивается на бок, пригибая к себе больное крыло, и вытягивает из нагрудного кармана старый обрывок одеяльца. Одеяльце когда-то было пастельно-голубым, нежного, истинно детского оттенка. У Джона глаза темнее и ярче. Дейв гладит мягкую ткань когтем и понимает, что улыбается, только когда губы снова начинают болеть. Поздно ночью, хотя это время с тем же успехом может быть и ранним утром, он решается вернуться к резиденции Эгбертов. В доме темно; наверное, не заметив никаких признаков чужого присутствия, отец Джона ушел спать раньше обычного, оставив сына в полной власти Дейва. Что ж, спасибо ему за это, ведь теперь Дейв может наблюдать за мальчиком без боязни быть увиденным и отвергнутым. И все-таки осторожность соблюдать не помешает. Он опускается на другую ветку взамен сломанной, чуть ближе к заветному окну(и к опасности), ухитрившись не издать ни звука, и крепко вцепляется когтями в кору, проверяя новый насест на прочность. Однажды ошибка сошла ему с рук, но больше он такого не допустит. Сегодня Джон снова оставил жалюзи открытыми, и сквозь стекло четко видно его маленькую фигурку под одеялом. Он спит спиной к окну, дышит размеренно и глубоко, и растрепанный хохолок пушистых волос на макушке подрагивает в такт. Вот он чуть пошевелился, высунув ногу из-под одеяла, и оно сползло ниже, открывая острое мальчишеское плечо. Дейв впивается когтями в ветку и трясет головой: все его существо рвется в комнату, накрыть эту беззащитную спину, пригладить непослушные волосы, дать руку, чтобы было за что схватиться, если приснится кошмар... Нельзя, и он бьет себя по щеке свободной рукой: не забывать, зачем он здесь. Стряхнув опасную фантазию, он заводит руку за спину и нашаривает основание крыла. Перебрав пальцами несколько перьев, он находит наиболее слабо сидящее и выдергивает его; это все еще больно, несмотря на то, что оно и так бы выпало пару дней спустя. Он подносит перо к глазам и морщится: выглядит отвратительно. Грязное, влажное от засыхающей гнилостной жижи, оно пахнет гарью и немного смертью; с его кончика мелкими капельками стекает темная густая кровь. Зачем оно понадобилось Джону? Оно ничем не примечательно — ворон в городе сотни и тысячи, и при желании можно найти чистое, свежее, иссиня-черное и во всех отношениях прекрасное перо нормальной здоровой птицы. Да и помимо перьев существует еще много вещей, которые обычно собирают маленькие мальчики: красивые листья, узорчатые камни, да хотя бы сухие цветы или речные ракушки... В общем, грязные гниющие перья существ, которые уже давно должны бы были сдохнуть, в список вещей, интересных маленьким мальчикам, как правило, не входят. Джон спит, спит спокойно и, наверное, видит сны, прекрасные, как и он сам. Авантюра безнадежная и опасная, надо признать. Джон наверняка выбросил перо, ну, может быть, показал его отцу, и тот приказал выбросить его, чтобы не подхватить какую-нибудь дрянь. И все-таки попробовать стоило. Он наклоняется вперед, выискивая в сетке вчерашний разрыв, и вставляет перо между сеткой и рамой так, чтобы его не унес случайный порыв ветра. Бросив короткий взгляд на все еще спящего Джона, он задерживает дыхание и быстро, пока не передумал, три раза стучит в стекло костяшками пальцев. Не теряя времени, он отползает назад к стволу и прижимается к нему, наблюдая за Джоном сквозь просвет в перьях крыла. Он повернулся на другой бок и забавно морщит нос; наконец он сонно приоткрывает глаза, и сердце Дейва уходит в пятки. Давай, пацан. Джон садится в кровати, потягивается и умильно зевает, показывая выступающие передние зубы. Безуспешно пошарив ногами в поисках тапочек, он поднимает взгляд к окну, все еще щурясь; странно, что он не надел очки, думает Дейв и пластается по дереву еще дальше, сливаясь с ним так незаметно, как только возможно. Наконец Джон встает с кровати и с поспешностью, странной для только что проснувшегося человека, шлепает к окну босыми ногами. Оглядев раму, он замечает перо, недоуменно смотрит на него некоторое время и тянется к задвижке; Дейв забывает, как дышать. Джон улыбается, пока выпутывает перо из складок сетки, и для Дейва эта улыбка похожа на маленькое солнце. Он закрывает окно второй рукой, плотно сжав перо в кулаке, и отходит в угол комнаты, к небольшой полочке с фигурками арлекинов; Дейв не слишком уверен в своем зрении, но, кажется, прошлое перо тоже там, между фарфоровым Пьеро и тряпочным клоуном. Перо занимает свое место рядом с прошлым, и Джон снова улыбается.