Если круг луны замкнется

      Дверь хлопнула над головой.       Что-то засуетилось, затопало, заахало, запричитало.       — Молл! Живо! Виски!       — Да куда ему еще виски, athair(1)! И без того…       — И! Сailín! (2) Больно востра! Порассуждай мне! Неси виски, кому сказал!       — Сюда, на стол клади!       — Крови, крови-то сколько!       — Воды несите! И тряпок на бинты!       — Батюшки мои, да как же его угораздило?       — А! Угораздило! По пьяни и не так еще угораздит.       — По пьяни, не по пьяни… Нашли-то у рата его…       — Да неужто ж ты думаешь, что — они…       — И! Женщина! Не зови — так и не явятся! Язык-то прикуси, от греха подальше.       — Бинты-то давай…       — Не бинты ему надо, а коровьего доктора (*).       — Что, думаешь, он того… порча на нем?       — А то нет! Ты глянь на него! Другой-то на его месте уж так бы орал, что чертям в аду б стало тошно. А этот! В потолок уставился и ни гугу.       — Парень молодой, здоровый, авось и выдюжит…       — И! Много ты понимаешь! Уж коли они на него лапу наложили, не будет ему отныне ни счастья, ни спокою.       — Да полно! Ты-то почем знаешь, что они?       — А мне и знать не надо! Видывал я таких, вот что со знатью(**) якшались. Все как один снулые ходили. У старика Брогана, помню, мальчишка, вот тоже высокий был, крепкий, а поди ж ты… Шел он как-то ночью через пустошь, не видать ни зги, понял, что заплутал. А тут — глядь, огонек. Ну, думает, вот и деревня, припустил было на огонек-то, а тот возьми да и погасни. Парень стоит, репу чешет, а огонек меж тем — раз, и в другой стороне. Он туда. А огонек-то померцал, померцал, да и потух. Так всю ночь его пак по пустоши-то и водил. Поутру нашли его в вереске. Сидел, в небо глядел — вот такими ж глазами, как этот теперь. Словно и видит-то не небо, а свое что.       — Да тоже накануне выпил небось…       — А! Женщина! Все у тебя одно… А Броганов-то мальчишка так всю жизнь и ходил. С глазами такими. Уж кто раз народец холмов увидал, у того душа не на месте.       — Ох, да что, в самом деле… Страсти какие! Пил он как лошадь, Броганов-то сынок. Нешто я не помню!       — Оттого и пил.       — От дури своей пил, вот что!       — А! С тобой толковать… Готова, что ль, повязка?       — Давно уж, поди. Болтун старый.       — Молчи, женщина! А! Молл! Тебя только за смертью посылать! Принесла, что ли?       Голову приподняли.       Горло обожгло.       — Ну-ну, парень. Ну-ну…       Вдох — из тумана взглянули лица и показались знакомыми.       Светом резануло глаза.       К горлу подступило обратно.       — Совсем парню худо…       Вдох — туман вернулся.       Тихо. Мягко. Тепло. * * *       Туман вьется вокруг.       Тихо. Мягко. Тепло.       Стелется под ноги.       И давно уж пропала дорога. Огни деревни утонули где-то за спиной.       Хрустнуло, ветка хлестнула в лицо.       Отодвинул, досадливо моргнул — и вдруг вместо белого марева так ярко, словно днем… Древние валуны, и один, самый большой, весь мхом увитый.       Туман отступил — засеребрились волны вереска, качнулся под ветром голый ореховый куст, и что-то застонало высоко над головой. Сосновые лапы тянулись, как кривые пальцы тролля.       Лезвие топора сверкнуло белым лунным лучом. * * *       — Молл! Налей-ка парням!       — А не будет?       — И! Поговори у меня!       — Поздно уже, закрывать пора…       — Ты погляди на нее, а! Сailín! (2) Молоко на губах не обсохло, а, поди ж ты — отца учить! Я те поучу! Вся в мать…       Рядом захохотали. Девушка уперла кулаки в бока и нахмурилась.       — Закрывать пора, говорю. Нешто не знаешь, какая ночь сегодня?       — Знаю получше твоего! Да коли добрые люди собрались выпить да потолковать — не гнать же их, в самом деле, как паршивых собак! Поди в погреб, принеси еще!       — Дело, Конли, старик, дело! И сам с нами садись!       — Ну, уж коли гости просят… А ты чего встала? Живо в погреб, кому сказал!       Молл вытерла руки о фартук, не спеша повернулась.       — А! Видали! Какова девка!       — Тому повезет, кто твою Молл в свой дом хозяйкой введет.       Седой Конли самодовольно улыбнулся.       — Что ж… Спасибо на добром слове! Уж нашелся бы парень ей под стать, так я за приданым не постою. Стар я уже, трактир-то держать…       — И то верно, Конли. А уж кто лучше с трактиром управится, как не тот, кто сам от доброй пинты не прочь?       — Уж не ты ли, Дарра (***)?       От хохота заходила вся крошечная закопченная комнатенка.       — Куда мне, красавцу такому? — глаза к носу косят. — А вот дровосек-то наш чем не хорош?       В новом взрыве хохота большая рыжая голова медленно поднялась со скрещенных на столе рук.       — Это чего ты там болтаешь, побери тебя ши (****)?       — И, парень, к ночи-то не поминай!       — Да чтоб вас всех! Кто тут меня учить вздумал?       Грохнул стул. Огромная, как скала, фигура заслонила свет очага.       — Что ты вякал про меня, гнусная рожа, может, повторишь?       — Угомонись, Бьола! Пошутил он…       — Волк его заешь, шутника этого! Будет он мне еще…       — А ты что-то больно разошелся, никак лишнюю пинту хватил. Или для тебя лишней-то не бывает…       — А ну иди сюда, сморчок, поглядим, что у кого лишнее!       — Тихо! Разорались…       Седой, крепкий Конли как из-под земли вырос между здоровенным, чуть не в потолок упиравшимся Бьолой и худосочным Даррой.       — Чтоб я под своей крышей не слыхал такого! Уж коли вздумали друг дружке бока вздуть — так ступайте себе, с Богом, на двор. А у меня не позволю!       Бьола выпрямился, отбросил со лба потные рыжие волосы.       — Пошли!       — Далеко ли?       На столе прямо перед Бьолой оказалась бутылка. Молл стояла, уперев кулаки в бока.       — Что, красавица, нальешь мне deoc an doruis(3)?       — Вот еще!       — А! Какова! — седой Конли ткнул соседа.       Рядом захохотали.       — Что, Бьола, получил?       — Придержи язык!       — Думаешь, ты тут, что ли, лучше всех?       — Уж получше тебя, сморчка!       — Храбрец ты, Бьола, уж как есть храбрец. Кому супротив тебя не выстоять, того и задираешь.       — Это я-то? Да я готов тут с любым…       — А… — Глаза косят насмешливо. — Нешто мы не знаем про силу твою? Да где сила, там не всегда храбрость.       — Чего? Да как ты…       — Вот, я чай, тебе духу-то не хватит на рат пойти.       — Когда?       — Да сейчас!       — И! Парень! Вот ведь удумал! Да в такую ночь…       Бьола качнулся и шарахнул кулаком по столу.       — И пойду!       — Да ты рехнулся!       — Сказал, пойду!       Седой Конли ухватил за рукав.       — Угомонись, парень. Нынче канун Самайна.       — Что вы меня тут все, за труса держите?!       — А коли не трус, возьми топор да сруби старую сосну, что возле рата растет.       — Прикуси язык, Дарра!       — И срублю!       — Да вы оба никак с глузду сдвинулись! Сосне той почитай тысяча лет, под ней сам Энгус (*****)…       — К чертям твоего Энгуса, старик! Никто не смеет Бьолу трусом называть!       Дверь яростно хлопнула. * * *       Лезвие топора сверкнуло белым лунным лучом.       Широкие лапы из темноты скрипнули испуганно.       Бьола замахнулся, но не услышал привычного хруста, вместо него над самым ухом вдруг загудело. Звук ширился и рос, пока не выпрямился в незнакомую мелодию.       Топор скользнул из пальцев и бесшумно утонул в вереске.