Если круг луны замкнется

      — Да… жаль парня… Выпить-то он любил, ну да какой мужик не любит. А статный был, сильный, за такого любая бы пошла…       — И, старая! Погребла уже!       — Погребла не погребла… Куда он теперь, таким…       Конли глянул на жену, покачал седой головой.       — Вот бабы!       — Так ведь на всю жизнь…       — И! Велика беда! Да скажи он слово — я ему хоть сейчас Молл отдам!       — Типун тебе на язык! И без того девка вокруг него так и вьется, аж вон повязки меняет.       — А и чем худо?       — Да помилуй! Разве нашей-то Молл такого надобно? Ни сплясать он с ней на свадьбе, ни…       — Бабы! Все одно на уме! Не тем хорош муж, чтоб джигу плясать.       Ложка стукнула о котел насмешливо.       — Много ты в мужьях понимаешь…       — Уж побольше твоего! Топор-то он, поди, держать не разучился. А стало, жену завсегда прокормит. Да и храбрый парень-то…       — Велика храбрость — ночью с пьяных глаз на рат шататься!       — А! — Конли махнул рукой.       — А ты что это… — бросила котел, взглянула с подозрением. — Все хвалить-то его вздумал? Никак он с тобой про Молл говорил?       — И! Женщина! Говорил он со мной! Нешто сама не знаешь, что как нашли его в то утро, возле рата-то, так он ни слова и не произнес.       — С Молл-то он, я чай, не молчит…       — И! Попусту ты распричиталась. Молл ему теперь без надобности.       — Что? Это как это? Это чем же это наша Молл не хороша?       — Ему теперь ни одна не хороша.       — Это еще почему?       — А потому. Говорил я тебе, вот еще как сюда его принесли. Кто раз со знатью повстречался, тому уж на земле счастья не видать. Нешто не помнишь, Броганов-то мальчишка так бобылем и прожил.       — Пил он…       — Оттого и пил! А-а! Бабы…       Дверь скрипнула. С улицы дохнул мороз.       — Молл! Acuishla! (1) Совсем ты запропала!       Ведра возле очага поставила. Сняла шерстяной платок, повесила на гвоздь. Повернулась.       — Как не запропасть, máthair(2). Кого ни встречу по пути, все про Бьолу расспрашивают, что, мол, да как…       — Так что же? Он тебе-то, поди, рассказал чего… Про ту ночь-то на рате.       Взяла кувшин, зачерпнула в него воду из ведра.       — Ничего он мне не рассказал, máthair.       — Да как же это? Ведь о чем-то же вы толкуете.       — Ни о чем. Пойду я, máthair, наверх, воды ему снесу.       — А! Видал?!       Шаги заскрипели по доскам над головой.       — Чего видал-то?       — А! Старый осел! * * *       Звук ширился и рос, выпрямляясь в незнакомую, неслыханную мелодию.       Синие, как озеро, глаза — весело, насмешливо…       Широкие лапы высоко над головой раскинулись молча.       Лезвие топора сверкнуло белым лунным лучом. * * *       Открыл глаза, выпрямился.       — Прости, коли разбудила.       Темный силуэт в дверном проеме шевельнулся и шагнул к кровати.       — Может, воды хочешь?       Глядит в потолок.       Кувшин разочарованно опустился на стол.       — В деревне о тебе только и толкуют с самого Самайна. Отец говорит, ты не просто так… м-м… говорит, ты из знати кого-то видал… там, на рате.       Доски скрипнули — Молл перемялась на месте.       — Отец-то… того… говорит, порча на тебе. Что за коровьим доктором надобно…       Глядит в потолок.       — Я-то чай, всему виной Дарра, вот что тогда тебя…       Завыл ветер, заскрипели ставни.       Молл поправила передник.       — Ну… пойду я, что ли…       Дверь затворилась.       Бьола закрыл глаза.       Лезвие топора сверкнуло белым лунным лучом.