Если круг луны замкнется

      — А он-то, он-то чего? Отец-то Колум?       — Да чего… Ничего. Говорит, вроде и вправду было. Венчал он их, еще о прошлом Самайне, прямо у Бьолы в доме.       — Ну!       — Венчал-то венчал, да, говорит, как ни силюсь, вспомнить не могу, что было да как…       — А! Делов-то! Тоже в праздник хватил, небось, лишку…       — Язык придержи, парень!       — А что я! Нешто ты их не знаешь, попов-то!       — Знаю я побольше твоего. Только отец Колум почем зря болтать не станет. Нечисто тут что-то…       Сзади грохнула палка — обернулись оба сразу.       — А… Бьола… э… Давненько тебя у нас в деревне не видать. Все трудишься, чай…       Большой, как скала. Аж свет заслонил. За поясом — топор.       — Э… Может, того… Зайдем, что ли… выпьешь с нами?       — Недосуг мне.       — А… ну…       — Что, Бьола, домой торопишься? К жене-красавице?       — Чего?       — Придержи язы…       — Оно и понятно! Одну-то ее надолго не след оставлять, неровен час…       — Чего?!       — Эханн!..       — Ну-ка повтори!       — И повторю!       — Эханн!       — Повторю! Негоже ей с хромым стариком век коротать, ты ж, поди, и не можешь уже…       — Эханн! Эханн, ты живой? Бьола, ты… ты ж его… А, нет! Слава Богу! Дышит… Эханн, парень…       — Штаны ему застегни. * * *       Обшарпанная стена трактира и причитания скрылись за поворотом. И идти-то вроде в гору, а — легко… Будто и не трудился с утра, будто…       Как само всплыло.       «Как ни силюсь, вспомнить не могу, что было да как…»       А и в самом деле — как?       Глаза синие, руки туманом вьются… Струятся по пальцам складки… Хлопают на ветру ставни, стучит по крыше дождь…       «Венчать-то венчал…»       Али не венчал вовсе?       Ветер зашумел вереском — до мурашек вдруг пробрало.       Да полно, как же не венчал! Не мог не…       Дорога увела в гору.       Вздор все это. Мало ли в деревне болтают. Работы, видать, мало, вот языком и чешут.       Из трубы дым.       И крыльцо метено.       Венчал, не венчал… Может, не так оно и…       Дверь потянул — дохнуло теплом очага.       И хлебом горячим.       И другим, знакомым. Цветами как будто. А ведь Самайн завтра.       В тонких пальчиках мелькает, вьется веревка.       Ловко, сноровисто, и не туманом уже…       — Что ты, colm(1), руки испортишь.       — Не беда.       Тонкие пальчики обвили.       Тепло. Тесно. Не туманом уже.       — Устал ты, должно быть, ionmhainn(2). Да и холодно нынче. Садись к огню. Я сейчас ужин соберу. Не ждала тебя так рано…       — Да…       Вот ведь.       Что ни день — будто быстрей с работой управляется. Будто топор сам…       Поглядел — глаза все той же синевой озерной, да только совсем такие, как у любой девчонки в деревне. Не туманом уже. * * *       — Руби…       Ветки скрипят.       — Руби…       Вереском шелестит.       — Руби…       Серебряный колокольчик.       Топор — белым лунным лучом.       Глаза… * * *       — Ох…       Привидится же!       Повернулся неуклюже.       Темно — хоть глаз выколи.       Ставни скрипят, дождь по крыше…       Ладонь протянул — пусто.       Холодно.       Сел кое-как, ноги спустил на пол, нашарил лучину.       Глянул.       Пусто.       Холодно.       Очаг потух.       Позвал — тишина.       Зашуршал камышовый пол, заколол босые ступни.       И тут только увидел — у самой двери. Тоненькая, в одной рубахе. Коса разметалась — чуть не до колен.       — Что ты, colm, не спится те…       Повернулась.       Синие глаза из тумана взглянули.       Лезвие топора блеснуло белым лучом.