Волки

      Даня был грустным, сколько себя помнил.       Помнил, как неспешно собирался в садик, не торопясь будить мать, которая так выматывалась на ночных сменах, что обычно посылала маленького Даниила, прежде чем соображала, что это ее сын, а не очередной пьяный мудак, которому что-то понадобилось в три часа ночи. Она просыпалась, извинялась перед сыном, всегда объясняла, что работа санитарки в городской больнице не самая сладкая доля, иногда даже целовала его в макушку. Но лучше не становилось.       В Даниной памяти почему-то не осталось самого детского садика, даже школу он помнил смутно, больше — издевки одноклассников, которые не привечали молчаливого одиночку, смешки девочек, которые говорили с ним только ради домашки по математике. А он даже не знал этой математики, считать не любил, чертил криво и чем придется. Видимо, учителя жалели тихоню, несчастного ребенка матери-одиночки. Или просто не обращали на него внимания. В классе, где из тридцати человек добрая половина стояла на учете в милиции, им некогда было учить детей.       Зато Даня помнил свою первую пару в университете. Он поступил на педагогический (потому что хватило баллов) и пришел на самую первую пару (потому что узнал, что посещаемость в ВУЗовском образовании — далеко не самое главное, много позже). Даниил надел свою лучшую рубашку, которая также была последней чистой, по школьной привычке занял место в самом конце аудитории и приготовился к началу новой жизни.       Возможно, он даже не грустил, пока огромная, человек на триста, аудитория медленно заполнялась новоиспеченными студентами всех родов и мастей. Дане казалось, что в такой разношерстной толпе он все-таки сможет найти свое место в жизни. Рядом с ним на оскорбленно скрипнувшее сидение плюхнулся какой-то короткостриженый парень, вытянул ноги в трениках, потянулся, не стесняясь, и, ни на кого не глядя, представился: «Я Миха буду. А ты кто?». Даня не сразу сориентировался, замялся, смутился, чуть слышно пробормотал полное имя и опустил голову. Ему не стоило забывать, что он грустный. Сосед только пожал плечами, хмыкнул и съехал на три стула вправо, присоединяясь к компании готично выглядевших девиц.       Потом Дане казалось, что это маленькое происшествие сыграло ключевую роль в течение его дальнейшей университетской жизни. Было не то чтобы плохо. И хорошо тоже не было. Единственным приходящим на ум Даниилу определением было «никак». Никому не было до него дела. Преподаватели не знали, как его зовут, и совсем не ругались, когда он не приходил на лекции. Многочисленные девушки педа сначала пытались познакомиться с Даней, но, так ничего и не добившись (а, по сути, просто испугав парня своей настойчивостью), постепенно успокоились и обращали на него не больше внимания, чем на Григория Эдуардовича, преподавателя философии, знаменитого уникальной способностью засыпать на собственных парах.       Даня помнил, как он впервые провел урок. Вышел к детям, ему доверили беспроблемных пятиклассников, и рассказал им о том, почему Солнце вращается вокруг Земли. Пятиклашкам было скучно, но они стоически терпели практиканта, который в свой первый раз стеснялся даже глаза от пола поднять. А Даня терпел всепоглощающее ощущение грусти. Оно давило на него, скручивало внутренности, холодом забивалось в кости и месяцами обживалось там, пугая мать Даниила неожиданным ознобом в мягкие июньские ночи.       Иногда Даня пытался вспомнить, как после урока, когда он стоял посреди класса, старался не дрожать и, упаси боже, не плакать, к нему подошел настоящий школьный учитель географии — Сергей Валерьевич — и положил руку на плечо. Не мог вспомнить и снова грустил из-за этого. Винил себя в том, что пропустил момент, что был слишком поглощен собой.       Иногда удавалось вспомнить какие-то отрывки. Как Даня подумал, что называть Сергея Сергеем Валерьевичем глупо, он же едва ли на три года старше самого Даниила. Или чай. Иногда, в плохие дни, Даня вспоминал о чае с ромашкой, которым отпаивал его Сергей. Дешевеньким, явно купленным в ларьке у метро, с очередной принцессой на коробке, чай согревал его почти так же сильно, как разговор.       Сергей Валерьевич утешал, смешил, рассказывал истории из жизни и, казалось, совсем не нуждался в собеседнике. Только короткие пристальные взгляды, которые он изредка бросал на Даню, да вовремя пополняемая чашка с чаем помогали понять, что он все еще помнит о своем собеседнике.       Это могло бы показаться довольно невежливым, но неожиданно оказалось как раз тем, в чем больше всего нуждался Даниил. Он сидел на расшатанном скрипящем стуле, прихлебывал чай из кружки со сколами на боку и ощущал свою грусть чуть менее отчетливо. Было плохо, все еще стыдно за проваленный урок, немного неловко разговаривать с незнакомым человеком, но уже не так холодно.       И поначалу Даня грешил на чай.       Даниил любил вспоминать тот период, когда он пришел на практику совсем зеленым, ничего не понимающим в школьной жизни студентом. Уроки по сорок пять минут, перерывы по десять, ни во что не ставящие практиканта ученики, учителя, относящиеся с легким пренебрежением, и Сергей.       Он так и не оставил идиотской привычки говорить за двоих. У него все также был чай и худшие во всей школе стулья. Иногда Сергей не затыкался, даже когда его просили замолчать, мог случайно рассказать чью-то тайну и хрюкал, когда смеялся. У него были светло-русые волосы, которые постоянно электризовались и смешно торчали в разные стороны. Но почему-то с ним было лучше.       Даня запомнил момент, когда понял, что его греет не только чай. Месяц практики пролетел незаметно, его последний урок прошел без каких-либо проблем, на улице вовсю светило майское солнышко, а до сессии был почти месяц. Сергей пришел посмотреть на его урок. Сидел на задней парте, слушал внимательно, как будто бы и не предполагал до сего момента, что в Африке так много стран. Улыбался ему.       И от этого было больно. Даня подумал, что больше никогда его не увидит. Представил, как вернется домой и бросит бесплодные попытки оттереть чайные круги от его — уже не его — чашки. Не сможет слушать бесконечные побасенки Сергея. Не сможет видеть, как каждое утро он весело отмахивается от протянутой руки и вместо этого легко обнимает Даню.       Грусть вдруг вернулась. Даниил настолько отвык от нее, что это стало похоже на удар. Как когда Вася Сокол зарядил ему в солнечное сплетение в седьмом классе, только больнее.       Даня стоял посреди класса и беспомощно улыбался. Ему хотелось рассказать Сергею про всю свою жизнь. Открыть самые страшные секреты. Отдать Сергею ключи от квартиры и пароль от карты со стипендией. Дотронуться. Сделать все, чтобы он остался в его жизни еще на чуть-чуть.       — Ну что ты, все же закончилось, — Сергей подошел, помолчал немного и добавил: — ты свободен, друг мой.       А Даниил почему-то задрожал и, кинув быстрый взгляд на закрытую дверь, подался вперед. Прижался к Сергею грудью, оставив руки безвольно болтаться вдоль тела, положил голову на плечо, все еще немного опасаясь, что тот дернется, уходя от прикосновения, и выдохнул.       — Хей, Даня, ну что ты, я никуда не денусь. — Сергей медленно провел ладонью по его руке, спустился ниже и переплел их пальцы. — Все будет хорошо.       Это было самой его сутью — рука в руке и уверенное «все будет хорошо».       И Сергею Даня верил, как не верил еще никому в жизни.       Даня не помнил, как потом самому себе объяснил этот порыв. Просто случилось. Обнял друга на прощанье. С кем не бывает.       Он вернулся в институт и без особых проблем доучился положенный год. Распределился в среднюю школу №13 и зажил, как ему казалось, взрослой жизнью. Сергей тоже остался, как и обещал. Они виделись на выходных. Обычно приходили к Дане домой — он продолжил снимать двушку и после смерти матери, заваливались на диван и разговаривали. Оба ощущали, что не могут наговориться: такого короткого промежутка времени просто не хватало, чтобы рассказать друг другу обо всем, что случилось за прошедшую неделю.       Хотя происходило не так уж и много. Даниилу всегда тяжело было вспоминать это время — несколько лет после универа смазывались в одно неразборчиво-серое пятно рутины и никак не желали поддаваться усилиям памяти. Размеренная жизнь кончилась резко и сильно долбанула по расслабившемуся Дане.       Он прекрасно помнил тот вечер, когда Сергей пришел к нему и спросил, может ли немного пожить с Даниилом. Была среда, Даня никого не ждал, на кухне посуда в раковине подпирала кран, но он разрешил — конечно разрешил, разве он мог поступить иначе. Сергей рассказал ему все, пока Даниил, не привыкший к гостям, искал чистое постельное белье на диван в зале.       Оказалось, Сергея выгнала жена. «Банальная история, поссорились, наговорили друг другу всякого в сердцах, потом помирятся», — решил Даня и не стал доставать теплое одеяло. Пару ночей можно и под пледом поспать, а пуховое потом обратно не запихаешь.       Пара ночей незаметно растянулась на неделю. Вера, а жену Даниил знал только по рассказам, не выказывала желания мириться, а Сергей приобрел привычку сидеть в любимом кресле матери и проверять сразу все домашнее задание без разбора. Это были славные вечера. Когда они сидели вдвоем, смеялись над глупыми ошибками учеников, делились педагогическими приемами и казусными историями, произошедшими днем.       Даня понял, что прошел месяц, когда ему все-таки пришлось достать пуховое одеяло. Дело было под Новый год, как раз ударили морозы, а батареи едва хранили остатки тепла. Они с Сергеем вернулись домой почти одновременно и застали у дверей незнакомую, довольно красивую женщину средних лет.       Даниил вежливо поздоровался, подумав, что это к соседям, обошел ее и направился к двери, но обернулся, обратив внимание на то, что Сергей не последовал за ним. Он остался стоять на лестнице, сжимая пакеты из ближайшего продуктового так сильно, что побелели костяшки на руках. В эту же секунду Даня понял, что увидел ту самую Веру.       Она стояла на площадке, возвышаясь над мужем, и что-то шипела. Даниил едва мог разобрать ее речь, но, судя по тому, как менялось лицо Сергея, женщина сообщала далеко не радостные новости. Речь Веры набирала громкость, но это не прибавляло ей смысла в глазах Дани. Она кричала что-то про подлость, предательство, обман длиною в жизнь, обвиняла и — Даниил опешил — умоляла вернуться домой. А Сергей стоял и просто смотрел на нее. Он не говорил, как обычно, не пытался перевести все в шутку, как обычно поступал с бытовыми ссорами, просто смотрел, и было видно, что он не вернется.       Вера постепенно успокоилась, провела рукой по лицу, задев очки, полезла в сумочку и выудила оттуда папку.       — Подпиши, — в ее голосе больше не было эмоций, только усталость, — пожалуйста, Сергей.       Потом, когда Даня решился спросить об увиденной сцене (где-то через неделю, он все боялся ранить чувства друга), Сергей все объяснил. Рассказал о том, как когда-то давно, в седьмом классе, ему понравился мальчик. Потом, в институте, еще один. На последнем курсе он встретил Веру — прекрасного методиста и замечательную женщину — и подумал, что это прошло. Что он может жить как все, работать как все, умереть как все. Сергей пожал плечами и медленно, обдумывая каждое слово, проговорил:       — Для меня не было большего счастья тогда — знать, что я ничуть не хуже любого из проходивших мимо парней. Я влюбился не в Веру, а в то, что она забирала чувство вины.       — Но как она узнала?       — Я сам ей рассказал, — Сергей невесело усмехнулся. — Я никогда не изменял жене, ни действиями, ни в мыслях, но потом кое-что случилось. Я стал думать не о том. Волновался не о ней. Я был с ней неискренен и не мог больше это продолжать.       Даня сидел на кухонном стуле и не знал, что сказать. Все вокруг вдруг приобрело кристальную четкость, стеклянные предметы гудели прозрачностью, стол пел твердостью, а в голове не было ни единой мысли.       — Я могу уйти, — Сергей встал, собираясь уходить. — Это нормально, я понимаю, тебе не в чем себя винить.       Даня совсем растерялся и схватил Сергея за руку:       — Не надо!       Он смутился, покраснел, опустил голову, но руки так и не выпустил.       — Я… Я не против. — Даниил ощутил легкие поглаживания по тыльной стороне ладони и почувствовал, как кровь приливает к лицу.       Сергей замер на секунду, раздумывая, внимательно посмотрел на Даню и вдруг развил бурную деятельность.       — Ну, раз уж ты не против, друг мой, сейчас мы будем готовить ужин, и никто нам не помешает. — Он открыл холодильник с одинокой бутылкой кетчупа внутри и хмыкнул. — М-да, не густо, ну ничего, думаю, мы вполне можем использовать то, что есть.       Даня слушал привычный поток болтовни, не представлял, что можно приготовить из одного кетчупа, и радовался, что все оставалось как прежде.       Новый год они провели вместе, традиционно, с шампанским и салатами, загадали желание под бой курантов (Даня загадал повышение зарплаты), вышли посмотреть фейерверк и заснули на кровати Даниила.       Пробуждение Даня вообще не помнил, но Сергей потом рассказывал, что у него впервые за все время не болела спина. Даниил посмотрел на него, на диван с куцым пледом, который не спасал от холода, на свою кровать, и полез на антресоли за пуховым одеялом. То, что Сергей остался в его кровати и на следующую ночь, и на ночь после нее, никого не удивило.       Было мягко и тепло. Присутствие рядом живого существа согревало лучше злосчастного пухового одеяла, которое, как выяснилось, за время, когда его никто не использовал, практически полностью сгрызла моль. Но это было не важно.       Важным для Дани было просыпаться, чувствуя упирающийся в бок локоть, и понимать, что Сергей рядом. Засыпать, слушая его дыхание. Обнимать как бы во сне, тайно, и радоваться, когда он прижимает к себе крепче, гладит по голове, ероша коротенькие волоски на затылке.       Даниил помнил, как они впервые поцеловались, но не делал из этого большого события. Просто в один прекрасный день Сергей поцеловал его перед уходом на работу, и оба они почувствовали, что это было правильно. Так, как должно быть.       Барьеры рухнули, и теперь вечера были насыщены касаниями. Они не занимались сексом в прямом смысле этого слова. Даня вообще старался не думать об этом. Ему было приятно касаться Сергея. Даниил чувствовал, как тянет и ноет внизу живота, когда тот резко выдыхает и закусывает губу. Им было хорошо вместе, и никто не думал о том, что что-то может измениться.       Дане не нужно было вспоминать тот вечер — все и так стояло перед глазами, как будто бы это было вчера. Сергей низко смеялся, и Даниил чувствовал, как этот бархатный звук, отдаленно напоминающий мурчание кота, отдается во всем его теле.       Он подошел к креслу Сергея, посмотрел на него сверху вниз, хотел было уютно устроиться на коленях, но понял, что что-то не так. Сердце сжалось и пропустило удар. Сергей больше не смеялся. Он сидел на кресле, на лице его застыла кривая улыбка, а пальцы на правой руке судорожно сжимались и разжимались.       Даня запаниковал. Похлопал Сергея по щекам, проверил пульс, кинулся искать телефон и вызывать скорую. Он даже не оделся, соврал про то, что брату стало плохо, и уехал с ним на машине скорой помощи.       Несколько часов в коридоре больницы, под дверью реанимационного отделения, навсегда остались у него в памяти. Какие-то женщины уговаривали Даню ехать домой, но он даже не смотрел на них. Было страшно. Он чувствовал, что может не выбраться из этой ямы. Грусть, ушедшая было, нависала над ним, давила, а Даниил сидел на жесткой больничной скамейке и старался не думать.       Сергей пробыл в реанимации три дня, и Даня помнил каждую секунду своего ожидания.       Врачи не дали никаких прогнозов, ссылаясь на то, что последствия инсультов очень индивидуальны, и перевели Сергея в отдельную палату. Он ни на что не реагировал. Смотрел прямо перед собой, засыпал и просыпался, иногда невнятно что-то мычал, и тогда Даниил выходил из палаты, чтобы не плакать при нем. Он верил, что Сергей все понимает.       Читал ему, рассказывал истории, дни просиживал у кровати, бесконечно уверял, что они выкарабкаются. Даня научился говорить и сам верить, что все будет хорошо.       Он держал Сергея за руку и только и делал, что вспоминал:       Даня был грустным, сколько себя помнил.