Волки

      Никита родился не совсем обычным. Нет, не подумайте, он был в порядке, если не считать легкого заикания, проявлявшегося в моменты нервного напряжения, и слегка ассиметричного лица, которые некоторые назвали бы некрасивым, однако мне оно всегда казалось особенным.       Он вырос в соседнем классе, тихоня тихоней, никогда не влезал в драки, а это было большой редкостью в нашей школе, не встречался с девушками, не участвовал в наших вечеринках. О, что это были за вечеринки! Весь район знал, когда у Сереги тусэ, весь район хотел туда попасть и, в итоге, примерно весь район там и оказывался.       Я говорю «там», а имею в виду, в общем-то, любое место. Мы любили начинать с чьей-нибудь квартиры, но потом становилось скучно, парочки формировались и оставляли нас, а Серега и товарищи шли на поиски приключений.       Помню, хотя, что это я, какое помню? Меня там не было, это же незаконно. Так вот, я помню, как мы накурились в детском саду. Был ранний сентябрь, чуть ли не третий день нашего выпускного класса, ребята решили пробраться мимо деда Егора, основным занятием которого было поглощение плохого самогона Валентины Сергеевны днем, а вечером – охрана детского сада №2. У него даже было ружье, старенькое такое, мы еще не верили, что оно стреляет. Сразу могу сказать, что зря.       В самом саду было, как это говорится, круто. Темно и неуютно, а учитывая, что какие-то придурки вечно издавали пугающие звуки – местами даже страшно.       Мы крались до беседки, теснились по лавкам, предназначенным для детей лет трех, не больше, и вовсю наслаждались своей молодостью. Тогда я и заметил, что с нами пошел Никита. Его колено ткнулось мне в лодыжку, я уже хотел заорать что-то вроде: «Открой глаза, придурок сраный», но осекся, посмотрев ему в глаза.       Сложно описать то, что чувствуешь, когда смотришь на него. Он немного несуразный, грузный, чуть более нескладный, чем ожидаешь от почти совершеннолетнего лба, но вместе с тем такой, блять, нежный. Дурацкое слово, которое не принято использовать к парням, но ничего не сделаешь, когда он смотрит на тебя, а кажется, что не он это, а невинная трехлетка, для которой эти дебильные скамейки и предназначены.       Я даже ничего не сказал. Я. Промолчал. Можете себе представить? Вот и я не очень, а ведь так и было. Захлопнул рот и секунд десять пялился на лицо Никиты. Потом отвлекся, почти выбросил это из головы, но все еще временами чувствовал его горячее бедро рядом со своим.       Но веду это я к тому, что Серый достал траву. У него часто бывало, но так, чтобы щедро разделить со всеми, а нас было человек десять, вот это настоящая оказия. Все были настолько рады, что казалось, им уже ничего не надо, и так неплохо.       Правда, было хорошо. Теплые сентябрьские вечера, приятели, полушепотом шутящие о том, что ружье деда Егора уже не стреляет. И то, что с патронами – тоже. Кучка ребят, расслабляющихся в беседке, что может быть уютнее? Мы сидели полчаса, может, окружающий мир становился все размытее, а жар у правого бедра – приятнее.       И все было довольно славно до того, как мы узнали, что ружье деда Егора все-таки стреляет. Этот сумасшедший пальнул в воздух. Заорал какую-то матерную ересь про наркоманов и шалопаев и выстрелил еще раз.       Естественно, все психанули.       Беседка чуть по швам не треснула, когда из нее одновременно попытались выбраться десять почти взрослых мужчин, уже не слишком трезвых, но и еще не полностью укуренных. Помню, Серый выскочил в окно, зацепился за подоконник (это была стандартная детская беседка в виде избы на курьих ногах), со всей дури ударился о землю. Здесь бы ему канонично превратиться в ясного сокола, но не случилось. Вместо этого он поднялся и побежал в сторону забора.       Я думал рвануть за ним – и черт с ними, с новыми джинсами, которые мать только вчера купила на ближайшем рынке, они все равно не слишком мне нравились – но что-то меня удержало.       Я перевел взгляд на свое предплечье и увидел вцепившуюся в него руку. Бледную руку очень бледного человека по имени Никита Воронов, который, судя по всему, сидел так уже довольно долго.       – Нужно бежать, – он что, правда не понимал, я никак не мог поверить, – иначе этот мудацкий дед станет последним, что мы увидим!       Никита не отреагировал, даже когда я потряс его за плечо. Я начал разжимать пальцы, вжавшиеся в мою плоть, казалось, до самой кости, когда он наконец-то ожил и прошептал: «Н-нет».       – Что нет? Не хочешь его видеть? Тогда закрой глаза и беги на ощупь, придурок.       Он помотал головой, сглотнул и медленно, тщательно выговаривая слова и почти не заикаясь, изложил свой план. Который в тот момент выглядел для меня идеальным спасением. Никита предложил переждать бурю в маленькой беседке, в которую дед все равно не полезет, он же старый. А потом потихоньку смыться, при этом не рискуя жизнью. Говорю же, идеальный план. Наверное, это пришло в голову именно ему, потому что он не курил. Или потому что он умный.       Последнюю мысль я случайно озвучил и заработал еще один взгляд его невозможных глаз.       Мы немного посидели в тишине. Потом мне стало неудобно и беспричинно смешно. Чтобы не засмеяться и не выдать нас, я лег на скамеечку и начал рассматривать мелькающие в щелях между дырами кусочки неба.       – Эт-то Кас-сиопея, – мы так долго молчали, что его голос в темноте стал настоящей неожиданностью.       – Откуда ты знаешь? Здесь же ничего не видно.       – Просто знаю, – наверное, Никите показалось, что я буду смеяться над его астрономическими знаниями, а у меня и в мыслях не было.       Наоборот, мне казалось, что это невероятно круто, разбираться в чем-то, что не несет никакой практической пользы и, вместе с тем, прекрасно само по себе.       Наполовину скуренный косяк я нашел еще через минуты две. И сразу же раскурил.       Не думаю, что вы знаете что-нибудь о счастье, если никогда не находили полкосяка в избушке на курьих ножках, вокруг которой ходит сумасшедший дед с ружьем.       Никита вовсю таращился на меня, но, когда я протянул самокрутку ему, только помотал головой.       – Почему нет? – не то чтобы я настаивал, но где-то глубоко внутри у меня зарождалось желание увидеть другого Ника.       Кстати, именно тогда я и назвал его впервые Ником.       – Я просто никогда не курил, – его тон от неловкого перерос в решительно твердый, – и не собираюсь!       Я пожал плечами:       – Ее не обязательно курить, – минутная пауза на обдумывание последствий, очередной внимательный взгляд слишком серых глаз, и мне окончательно сносит крышу. – Иди сюда, Ник.       Он удивленно поднял брови, но подошел, согнувшись в три погибели из-за слишком низкого потолка. Сел рядом, развернувшись полубоком, и снова на меня посмотрел.       Боже мой.       Серьезно, как людям вообще разрешают иметь такой взгляд?       Я сделал хорошую (но аккуратную, всего полкосяка, помните?) затяжку и поманил Ника ближе. И еще ближе. Когда мой нос почти коснулся щеки Никиты, я легко надавил на подбородок, приоткрывая его рот, и выпустил дым мягкой струей.       Ник чуть дернулся, но не ушел, наоборот, стал ловить колечки пара, придвигаясь так близко, что становилось сложно дышать. Он прикрыл глаза и выдохнул.       – Еще? – и когда мой голос успел стать настолько хриплым?       Никита кивнул, и я снова затянулся. Затяжка – губы почти касаются губ – выдох. Казалось, вся моя жизнь в тот момент стала простым повторяющимся циклом.       Я не заметил, как положил ладонь на бедро Ника и сжал, когда почувствовал своей скулой его скулу. Он издал какой-то звук, слишком громкий выдох, ужасно напоминающий стон, и я поцеловал его. Легко, будто бы все еще отдаю дым, провел рукой вверх по бедру и остановился.       Он выдохнул и посмотрел на меня, как никогда до этого.       Один взгляд Ника, одновременно расслабленный и напряженный, счастливый и непонимающий – и меня больше не было.       Я вернулся, когда понял, что почти сижу у него на коленях, при этом правая моя рука держала его за плечо, а левая скользила по горячей коже спины под рубашкой. Никита обнимал меня, сильно, почти так, как когда держался за меня после визита сумасшедшего деда. «Отчаянно» – вот правильное слово. Он нежно прихватывал губами мою нижнюю губу, временами соскальзывая на щеку, и это было… Именно так, как и должно было быть.       В тот момент, проведя пальцами по моим скулам, Ник едва слышно проговорил, глядя мне прямо в глаза:       – А это Орион.       Наверное, именно тогда я понял, что влюбился.