Дружеский яд и иммунное сопротивление

Шкипер не знал и даже не хотел знать, что датчанин наговорил Марлин, чтобы оправдать её похищение, но с тех пор командир «Пингвинов» замечал, как в глазах женщины при упоминании Ганса отражалось нечто похожее на сочувствие. И каждый такой раз Шкиперу хотелось вручить ей очки своего лейтенанта: тот всё равно их не носит, а вот любой фокусирующийся на Гансе взгляд по умолчанию не мог выражать жалости. — Как ты можешь ему верить? Он ведь погряз в собственном вранье! Бьюсь об заклад, что он не помнит, в каком городе родился — у него уйма документов, и все они на разное имя и на разное гражданство. — И, зная это, ты его тем не менее не сдаёшь властям, — резонно замечала Марлин. — Да это бесполезно, — раздосадовано взмахивал рукой офицер, — я уже три раза его в Хобокен отправлял — возвращается, зараза носатая! Как будто бы этот паразит может питаться только моими нервными клетками. — Ничего ты не понимаешь, — с неясным Шкиперу сочетанием торжества и грусти улыбалась ему женщина.

***

— Шки-и-ипси, ну как я тебе? — Как педик под экстази. Ты можешь хоть на минуту прекратить корчить из себя это убожество? — раздражённо перебиравший разномастные рубашки на вешалках, Шкипер с нежеланием повернулся к спутнику лицом. На физиономии Ганса в тот момент было написано такое натуральное недоумение, что у кого другого не возникло бы сомнений: «это убожество» записано у него не ближе чем в генетическом коде. Командир спецотряда на этот спектакль одного актёра только презрительно фыркнул, а должной степени пренебрежения он был обязан одежде датчанина. Незнамо где тот раскопал нежно-голубую футболку с v-образным вырезом почти до груди и клетчатые брюки. Комплект настолько плотно облегал по-военному крепкое тело, что Шкипер положительно на собственной шкуре ощутил вопиющую тесноту не рассчитанной на такую комплекцию одежды. Ганс мыслей читать не умел и потому, будучи не обременённым какими-либо предрассудками или самым тривиальным стыдом, вертелся перед зеркалом, покачивая мощными бёдрами. — Прекрати убеждать меня в своём клиническом идиотизме и немедленно сними этот кошмар! — прерывисто отчеканил командующий офицер и развернулся на каблуках к ряду вешалок, когда понял, что сейчас начнёт краснеть вместо очевидно пропившего или продавшего совесть датчанина. — Оу, Шкипси, если это будит в моей антарктической птичке такую страсть, я не могу не повиноваться! — жеманно протянул Ганс откуда-то из-за спины, после послышалась возня. — Ладно, первое — отставить, тут даже медицина не котируется. — Шкипер предпочёл смирение — он слишком хорошо изучил характер выходок своего лучшего врага, и они уже мало его удивляли. Со стороны кассы послышалось неприкрытое хихиканье девушек-консультантов, которые самым бесцеремонным образом наблюдали за странной парочкой клиентов. Шкипер обернулся — безо всякого интереса, а просто чтобы спросить рубашку на размер больше, — но ни слова произнести не смог. До сих пор Шкипер полагал, что «потерять дар речи» — это всего-навсего фигуральное выражение. До сих пор. Теперь же ему всерьёз пришлось вспоминать, как извлекать из своего горла звуки и складывать их в слова. Ганс безоговорочно последовал его повелению и тотчас избавил себя от одежды. Прямо в торговом зале. И теперь, красуясь в одном «сердечатом» исподнем, деловито надевал футболку на вешалку. Шкипер издал звук механизма выравнивания давления. В мановение ока невозмутимый датчанин был стиснут мёртвой хваткой и немилостивыми пинками загнан в примерочную. Поняв, что невинная шутка будет ему вскоре стоить как минимум пары-тройки зубов, Ганс забился в угол кабинки и, насколько позволял довольно низкий с хрипотцой голос, пискнул: — Только не по лицу — я им зарабатываю! — В твоём деле другая часть важнее, — почти беззвучно от ярости парировал Шкипер, беря замах. — Тут камеры наблюдения стоят и стенки из картона! Не думаю, что твои парни будут в восторге, таскаясь по следствиям за командиром, грохнувшим гражданского с особой жестокостью. То буйство стихии, что грозило разорвать и изничтожить всё в радиусе десятка ярдов, клокочущей волной пошло в слив, оставляя после себя тупую пульсирующую боль в голове. Офицер стиснул виски и с едва слышным стоном опустился на табурет в примерочной. У него никогда, как ни странно, не было значительных проблем с давлением, и с психическими да эмоциональными нагрузками его организм всегда справлялся вполне удачно, но с тех пор, как в мирное течение его не особо мирной жизни вклинилась нахальная датская мягкожопая заноза, серьёзно встал вопрос гипертонического криза. Жизнь, как общепринято, зебра — она монохромна, и эти калейдоскопически-яркие пятна пусть лучше прибережёт для эпилептиков. Свои оглушающие всплески агрессии Шкипер списывал на оживившуюся в самом глубоком подвале сознания жажду убийства ввиду угрожающей близости её источника. Только Ковальски, в очередной раз измеряя давление, с учительским укором глядел на него, как на неисправимого школьного хулигана. Он не уставал просить уже худо-бедно примириться с Гансом, раз тот сам изъявляет, как кажется, искреннее желание того. Шкипер не мог понять, почему его лейтенант заступается за склизкого датчанина, хотя уже однажды имел честь видеть во всей красе эту, с позволения сказать, голубую птицу счастья. В голове командира вертелись самые различные догадки и, как дрессированные львы, покорно становились в порядке от безумного к вообще нереалистичному. Причём на самом дне трепыхалась идея о том, что Ганс, избрав учёного как самую психически нестабильную личность, загипнотизировал его. Впрочем, командующий офицер злился ещё и на себя за эти мысли и старательно гнал их вон. Причиной тому были даже не нескончаемые упрёки в излишней подозрительности, граничащей с паранойей, и недоумения, почему же его до сих пор держат на работе с таким явным синдромом, которые высказывала Марлин. Скорее дело было в осознании того, что он старается заговорить сам себе зубы, чтобы уйти от первостепенной проблемы. Ведь, по правде говоря, домыслы о причинах такого поведения со стороны Ганса едва ли были и чуть менее абсурдными. Датчанин подкрадывался всё ближе, виртуозно играя именно на нужных клавишах параноидного органа. Шкипер убедился в этом, когда поймал себя на неподотчётном, но от того не менее настоятельном желании расслабиться и позволить всему стать как раньше: дружбе, доверию, парной работе. Это походило на делирий или беловатое горячечное забытье. Когда же трезвый рассудок возвращался, чему обычно предшествовал душевный такой удар по крепким датским рёбрам, он начинал ощущать шевеления внутри его «нутра» какого-то маленького червячка, неизвестной — во всяком случае, Шкиперу — видовой принадлежности. Он вкрадчиво нашёптывал, что та цель, которую преследует датчанин, к крепкой армейской дружбе имеет ну крайне посредственное отношение. Ганс кружил, как зверь вокруг загнанной жертвы, всё сужая и сужая диаметр. Игнорировать борьбу желаний «расслабиться» и «тихо и незаметно наживую расчленить и поджечь» становилось труднее, однако тут, как и во всём, Шкипер поставил себе цель бороться, будучи зажатым в угол, до последнего воздыхания. Он был беспрестанно напряжён, ожидая решающего выпада, вполне возможно, это и было причиной приступов мигрени. — Опять голова? — с таким участливым видом, на фоне которого Мать Тереза смотрелась бы сварливой бабёнкой, спросил Ганс, наклоняясь. — Может, купил бы уже таблетки, которые тебе твой умник насоветовал? Шкипер перехватил потянувшуюся к его лбу руку и так стиснул запястье, что датчанин глухо замычал, скрипнув зубами. Боль давнего врага оказала поистине целительное воздействие, и командир спецотряда поднялся, ощущая себя натурально индейским шаманом, — от его боли, прошивающей виски, остались только жалко подвывающие ошмётки. И всё же приподнятое расположение духа так и не успело распаковать чемоданчики в душе бравого командующего. Только вышедшего в торговый зал, его встретило целое вражеское подразделение в ружьё — а вернее, «в вешалку» — с ценным заложником в лице его свободного времени. Долгая жизнь Шкипера выучила его быть этаким тараканом, неприхотливым и выживающим в любых заданных условиях существования: в пекле африканской пустыни, в удушающей влажности тропических лесов и тамошних же библейских ливнях. И он, с энтузиазмом козырнув, предпочёл бы поисковую операцию с напутственным: «Пропал кто-то, координаты — хрен-знает-где, найти живым», — в Антарктиду походу по магазинам. «Шопинг» — даже звучит как-то неприлично! Он проходил у Шкипера по сценарию, похожему на заказное убийство главы ополченцев какой-нибудь Ливии: тщательно и с пристрастием изучить карту местности, по кратчайшему маршруту добраться до точки, с первого захода сделать своё чёрное дело и молниеносно скрыться в неизвестном направлении — только роль снайперской винтовки тут играла банковская карта. Благо при росте чуть-чуть ниже среднего, вполне заурядном телосложении и полнейшей непритязательности обычно у него не возникало с такой тактикой совершения покупок никаких проблем, а вот у его подчинённых дела обстояли несколько иначе. Ковальски, похожий чем-то на богомола со своими длинными и худыми конечностями, чей рост составлял чудовищные шесть с половиной футов, в вопросе одежды был куда избирательней, даже дотошней. И только казалось, что умник спустя полчаса сомнений «с серыми полосочками или стальными» сделал свой выбор, как выяснялось, что-либо рукава пуловера, либо штанины у брюк возмутительно коротки, и поиски продолжались. Сержант не пытался отыскать квинтэссенции человеческой мысли в шмотках — он выбирал любую свободную и практичную одежду. Казалось бы, какая тут может возникнуть проблема? А поди же! Ему требовалась именно свободная до мешковатости одежда, и это при всей необъятности и необхватности его габаритов. Разумно, ведь в брюки «скинни» не запрячешь холодного, боевого огнестрельного и взрывчатого оружия, которого с лихвой хватило бы на всю команду, а ей, в принципе, полагалось табельное. Младшего же подчинённого командир нескоро, но признал потерянным для мужского сообщества. Средний в росте и ровно такой же в телосложении, тот мог пропадать в магазинах одежды, аксессуаров и обуви часами. Шкипер пытался утешать себя мыслью, что если на пути им попадётся энная модная дама, очень нужный свидетель или подозреваемый, то ему будет кого к ней подослать. Вообще, он полагал, что это глобальная проблема исключительно юного поколения. А потом настал сегодняшний день. Убедился он в своей наивности, когда оказался в одном молле с Гансом. Этот датский сын таскал его по магазинам битый час! Нет, неверно, ровно четыре часа и сорок три минуты. Ей-богу, оглядываясь жалобным взглядом голодного птенчика назад, Шкипер предпочёл бы общество своего полоумного соседа-тусовщика. Очередная ночная вакханалия окончилась коротким замыканием и, как следствие, пожаром. Небольшим, но до того времени, пока ещё даже не вызванные рабочие не вернут дом в прежнее состояние, погорельцы в лице трёх человек, без объявления войны штурмом взяв базу «Пингвинов», надёжно обосновались там. А в последнее время оттуда, совсем не большого домика, ещё и ладаном не выкуришь датчанина, правда, это была всего-навсего утечка в лаборатории Ковальски. Короче говоря, Шкипер позорно дезертировал, оставив бесноватых соседей и пропахшие чем-то не менее сногсшибательным, чем смесь аммиака и сероводорода, палаты на головы своих солдат. Он просто не представлял на тот момент, чем ему обернётся поход за рубашкой взамен последней, смертью храбрых падшей при тушении пожара. Внезапно подхлёстнутый воспоминаниями о провёденных часах и героически взметнувшейся мыслью о том, что только он может положить конец всему этому дер… делу, Шкипер в пару прыжков преодолел расстояние до кассы. Он швырнул на столик прихваченную попутно рубашку, на которую чуть ранее обратил внимание, и кредитку. — Рассчитать, быстро и тихо, — властным движением рубанул он рукой воздух. — Сэр, вы даже не примерите? — растерянно уточнила девушка в форменной рубашке. — Я сказал «быстро и тихо», — прошипел офицер, почти прижимаясь грудью к стойке кассы и опасливо косясь в сторону примерочной. Очевидно, его командирская аура имела всеобъемлющее воздействие, или же измождённый ужас всего еврейского народа в его глазах оказался таким заразительным, но, когда спустя минуты полторы датчанин вышел в торговый зал, поправляя платок со словами: «Что ж, тут ничего интересного нет, придётся идти…» — Шкипер с самой невинной улыбкой продемонстрировал ему пакетик с логотипом и чек. — …Дальше, — Ганс растерянно моргнул, провожая взглядом расшаркавшегося перед консультантами командира спецотряда. — Вот, знаешь, зря ты так поторопился с оплатой, — заметил он, догнав Шкипера, уже стоящего на перепутье торгового центра и вертящего головой в поисках выхода. — Что, неужели считаешь, что я дал бы тебе заплатить за неё? — тот брезгливо фыркнул. — Ну… Со спецификой этого магазинчика лучше бы заплатил я, у меня и карта скидочная есть. — А что с ним не так? — настороженно поинтересовался Шкипер. — Бутик, — Ганс беспомощно развёл руками и натянул пальцем платок, охватывающий шею. — Там эта штучка стоила дороже, чем вся «тройка» той фирмы, которой у тебя пиджак. Шкипер уставился на сумму в чеке, как иной бутлегер на двадцать первую поправку к Конституции США. — Птичка моя, что-то ты какой-то бледный, усталый, — защебетал Ганс, аккуратно вытаскивая белый клочок бумаги с числом, больше похожим на почтовый индекс, из окаменевших пальцев. Шкипер с силой тряхнул головой, беря себя в руки. Ладно уж, Ковальски всё время прожирает дыры в командном бюджете своими опытами, так что, неужели ему раз в жизни нельзя позволить себе нечто из ряда вон выходящее? В первый и последний. Усилием воли Шкипер смог вернуть себе прежнее расположение духа, ведь главное, что эта пытка, превосходящая по изощрённости любую средневековую, окончена. — И с чего бы это вдруг? — саркастически хмыкнул он, почти-почти угодив циферблатом наручных часов в гансову переносицу, но копенгагенский голубь вовремя упорхнул. Шкипер же отметил удачность сравнения — даже цвет глаз его врага был таким же мерзким, как и у глупых, назойливых птиц. — Предлагаю посетить какой-нибудь ресторанчик по этому поводу, восстановить силы и настроение. А если последнее не вернётся, я знаю ещё несколько… — И выбирать закусочную ты тоже будешь по тому же принципу: зашёл, всё обошёл, перелапал, перенюхал и ушёл ни с чем? — Обижаешь, Шкипер, я же для тебя выбираю, как для себя — и то тщательней! — Ганс изобразил оскорблённость в лучших чувствах и театрально заломил руки. — Ну нет, — демонстрируя чудеса ориентировки на местности, Шкипер воспроизвёл в голове карту молла и уверенно взял курс на выход, — сдаётся мне, ты меня в могилу раньше сведёшь, чем мы доберёмся хоть до какой-нибудь забегаловки. Надо будет позаботиться в моём завещании о том, чтобы тебя не подпускали к организации похорон… — Я бы выбрал лучший в городе банкетный зал для поминок! — Датчанин обогнал офицера и всей доступной ему мимикой и жестикуляцией пытался показать, как ранит его эта неоценённость по достоинству. — Как для себя? — съязвил Шкипер, резко забирая вправо. Ганс только собрался выдать заготовленный ответ, как на полном ходу спиной налетел на лавочку, заблаговременно замеченную его спутником, и с грацией подбитого боинга перевалился через подлокотник, смачно клацнув зубами. Бегло окинув взглядом временно деморализованного и хлопающего огромными глазами врага, Шкипер усмехнулся себе под нос, но не остановился. Пару мгновений спустя Ганс, как ошпаренный, подскочил с лавочки, благо сидение её оказалось достаточно широким, под любопытные взгляды и пересмешки прочих покупателей пригладил волосы и звучно патетически объявил: — Дамы и господа, перед вами была разыграна миниатюра «Сногсшибательная любовь», — он театрально поклонился и с криком: — Любовь моя, я уже на ногах! — бросился вдогонку за Шкипером под взрыв смеха и даже чьи-то аплодисменты. — Нет, не «как для себя», — прежде чем тот успел дать хоть какую-то оценку произошедшему, датчанин вернулся к прежнему разговору, — а в самом лучшем виде. Мне вполне будет достаточно любого помещения, где можно перетравить всех, кто придёт станцевать на моей могиле. — Я почему-то так и знал, что даже такой светлый и праздничный день, как твои похороны, ты умудришься людям изгадить, — Шкипер наигранно вздохнул, качая головой. — Так это ведь всё для тебя, ласточка моя, я же знаю, что ты будешь с шашкой наголо возглавлять эту толпу. Я ведь не переживу нашей долгой разлуки! — И после этого ты ещё хочешь, чтобы я ел что-то за одним с тобой столом? — Представляешь, какая романтика! Всё будет как у Шекспира! Внезапно шутка датчанина показалась командиру спецотряда вполне себе забавной. Или дело было в его исключительно хорошем настроении, или обольстительный датский яд снова сломил иммунное сопротивление, но он засмеялся и одобрительно пихнул того кулаком в плечо. Как когда-то давным-давно. Ганс глупо улыбнулся.

***

Очередной день Содома и Гоморры ещё не подошёл к своему логическому завершению, а Шкипер, вообще-то не верующий, чувствовал себя так, как, должно быть, чувствует себя грешник, схлопотавший в аду срок за неисправимую блудливость. И ведь какой тонкий эвфемизм — он даже пожалел, что никого не оказалось рядом, чтобы оценить. Ну, разумеется, отсутствию Ганса он всё же был рад — по возвращении на базу датчанин даже в дом не стал заходить, а плюхнулся в шезлонг и уткнулся в мобильник. Впрочем, страсти коммунальны на время оставили кухню, и Шкипер решил не упускать такой шанс. Он налил ароматный кофе, торжественно вскрыл банку сардин и только собрался переместиться за стол, как стены содрогнулись в оглушительном крике негодования. В дверях появился Джулиан, чью длинную ногу обвивал руками и ногами невысокий человечек. — Морт! Кому я говорил: не смей трогать королевские ноги! — выделяя каждое слово паузой, он пинал свободной ногой радостно пищавшего человечка. Но очередной удар пришёлся в нос, и Морт, крякнув, скатился на пол. Подскочил, запутался в собственных ногах, подпрыгнул и в падении совершил нелепый пируэт с оборотом. Шкипер сам по себе имел все шансы избежать столкновения, но, упёрто решив-таки добраться до стола, теперь, с банкой консервов — в одной руке, кружкой кофе — в другой, а стулом — за спиной, был безнадёжно лишён всякого шанса на манёвр. Морис прибежал, ориентируясь на грохот и последовавший за ним вопль. Так как самца кистеухой свиньи он в доме не наблюдал, Морис рассудил, что этот свирепый утробный вой издал хозяин дома, и не ошибся. Шкипера на кухне он застал буквально поднимающим Морта за шкирку, а глаза его горели совершенно полоумным гневом. Во весь торс белый пуловер командира «Пингвинов» красовался масляными и кофейными пятнами, мелкими, так и не отклеившимися кусочками рыбы, а венчала картину кровавая клякса на самом животе. Джулиан же, напрочь лишённый инстинкта самосохранения, в чём не раз имел возможность убедиться Морис, преспокойно шарился в холодильнике всего в двух шагах от рванущей в считанные секунды водородной бомбы. Мгновенно оценив обстановку, Морис посеменил к шумно и часто втягивающему воздух хищно раздувающимися ноздрями Шкиперу, он взял его за окаменевшую, занесённую для удара руку. — Глубже, дыши глубже, — спокойным, ровным голосом заговорил он и продемонстрировал глубокий вдох и полный выдох. — Давай со мной: вдох… выдох. К его облегчению, слова дошли до мозга офицера, и тот судорожно вздохнул. — Молодец, отлично! — одобрил Морис, сбегал за водой и подал Шкиперу стакан. — Возьми и пей. Мелкими глотками. Ровно дыши. Реабилитационные действия возымели эффект, и очень скоро к командиру отряда вернулся человеческий вид: с лица спал нездоровый багрянец, зрачки приняли нормальный размер, а с тем ушла из глаз и прежняя дикость. Безучастно висящий, ловя ртом кровавые струйки из носа, Морт плюхнулся на пол и тут же спешно ретировался. — Снимай поскорее кофту, — миролюбиво поторопил Морис. — Я выстираю враз — как новая будет. Потом тут всё приберу и помою, будь покоен, займись пока чем-нибудь расслабляющим. Шкипер попытался было что-то возразить, но сосед опередил его, не дав сказать и слова. — Это наша плата за ваше гостеприимство. Пожалуйста, я считаю это своим долгом. — Знаешь, мне кажется, ты единственный нормальный человек из всей этой вашей мумбо-юмбо компашки, — смущённо пробормотал вояка, выбираясь из испорченной одежды. Морис тактично улыбнулся. — У вас ведь две ванные комнаты? Которой я могу воспользоваться? — Иди в эту, что на первом. Тут стиральная машинка есть. — Нет, ты что! — чуть не поперхнулся от возмущения Морис. — Тут же написано, — он показал этикетку, — «только ручная стирка». — Тогда на втором — там раковины больше. — Пожав плечами, ткнул пальцем в потолок Шкипер. Морис качнулся вперёд в торопливом поклоне и поспешил на выход. Если столкновения с Мортом Ковальски избежать не удалось — маленький смерч врезался в него на полном ходу, натурально свалил с ног и, не проронив ни слова извинения, улетел в неизвестном направлении, — то к встрече с Морисом он уже оказался готов и сиюминутно вжался в стену коридора. Остановившись, сосед изумлённо поглядел на него, вежливо извинился и засеменил своей дорогой. На кухню Ковальски вошёл, предварительно заглянув и осмотревшись. — Сэр, что-то случилось? — настороженно поинтересовался он при виде частично раздетого командира, трепетно поднимающего с пола жестяную кружку, и пятен на полу. Лейтенант, очевидно, вклинился в ещё даже не начавшийся спор между Шкипером и Джулианом. Последний, до того возмущённый, что его прервали столь бестактным образом, захлопнул рот, так ничего и не сказав. Шкипер же с благодарностью глянул на подчинённого и, приосанившись, ответил вопросом на вопрос: — Вы с чем, Ковальски? — Мы с Рядовым закончили устраивать гостевую спальню. — Я надеюсь, вы учли, что персона моего королевского статуса непременно требует особых условий сна? Ковальски вопросительно глянул на командира. Тот, закатив глаза, махнул рукой и пошёл к раковине. — Да, мы учли. Для тебя — отдельная комната, — отозвался тогда лейтенант. — То-то же, жалкие простолюдины. Ничего бы не сделали правильно, не трать я на руководство своё драгоценное время! — с торжеством подвёл итог Джулиан и вздохнул: — Ох, так утомительно… — Есть распоряжения, Шкипер? — обратился Ковальски, убедившись, что его насквозь скептический взор не возымел никакого действия на соседа. — Да, Морис ушёл отстирывать мой свитер, снабди его необходимым. — Это пуловер, деревенщина, — прикладывая ладонь ко лбу, снисходительно пояснил Джулиан и словил луч расщепляющей на атомы ненависти из глаз командующего офицера. Ковальски спешно козырнул, предпочтя скрыться раньше, чем вопреки уверениям метеорологов возродится «Айвен», правда уже не над Флоридой. До лейтенанта чуть позже дошло, что он не узнал, в какой санузел отправился Морис, потому, нагрузившись бытовой химией, в том числе и своего производства, разумно решил навестить первым тот, что ближе всего. И только он задумался, чем бы постучаться, как его слух уловил что-то необычное. Растерянно нахмурившись, Ковальски приложил ухо к двери и в следующий момент отпрянул от неё, чуть не пороняв многочисленные бутыли, занимающие руки. Шагая прочь, он молился на светлое имя всея физиологии, чтобы слуховая зона коры больших полушарий обозналась, анализируя слишком уж характерное глухое покряхтывание и крайне знакомое ритмичное… хлюпанье. Нет, конечно, Ковальски не был ханжой, но… Но он вдруг понял, что никогда ранее не задавался вопросом о возрасте Морта. Сосед, регулярно мельтешащий перед глазами, не вызывал особого интереса, а теперь Ковальски опешил от того, какой же прелюбопытный образец всё это время оставался неисследованным. У Морта сложно было определить возраст: высокий голос, низкий рост и непропорциональное сложение тела, но не карликовое. Черты лица полудетские-полувзрослые, а поведение десятилетнего ребёнка сочеталось с несоразмерной силой и, было основание полагать, выносливостью. Имелись у учёного предположения касательно причин, и все они вращались вокруг эндокринной системы. Но нужны были подтверждения. Морис, что неудивительно, оказался на втором этаже. Лейтенант сгрузил в соседнюю раковину бутылки и в ответ на недоумённый взгляд сообщил о приказе Шкипера. — Спасибо, Ковальски, — вежливо кивнул сосед, — но у меня свои проверенные методы. Тот пожал плечами: да как угодно. Слишком его сейчас увлекала другая мысль, чтобы разбираться в чём-то, без сомнений, и вполовину не настолько интригующем. — Слушай, Морис… — Он попытался всем своим видом изобразить праздное скучающее любопытство и даже принуждённо зевнул. — А сколько Морту лет? Сосед глянул в глаза, пожирающие его нездоровым вниманием, и шагнул чуть в сторону. — Ну, — задумчиво протянул он, — что-то около двадцати. Учёный чуть не подпрыгнул, при своём росте и степени восторга рискуя задеть макушкой потолок, и шагнул внутрь ванной, чем вынудил Мориса ещё чуть-чуть опасливо отодвинуться. — И-и-и что, ты, наверное, его с пелёнок знаешь? — Да, — кивнул сосед, — его мать тоже служила родителям короля Джулиана, но скончалась скоро после родов. — Гм-м… — Улыбка Ковальски всё больше пугала Мориса и в первую очередь тем, что её природа была решительно ему неясна. — Малыш, должно быть, болел чем-то? У вас ведь там, откуда вы родом, инфраструктура не очень… — Верно, был недуг. Нехватка чего-то там в организме… Или нет, кажется, какие-то вещества вырабатывались не так, как должны. Не силён в медицине, так что точнее не скажу. А ещё, пока мы нашли кормилицу, тоже время какое-то прошло… Непросто ему было в детстве. — Какая жалость! — воскликнул Ковальски, хоть в голосе его не прозвучало ни капли сочувствия, а, скорее, совсем даже наоборот; Морис нервно усмехнулся. — Как я понимаю, здесь, в США, вы его не водили по врачам? — Король Джулиан не счёл необходимым, — уклончиво отозвался слуга. — Ковальски! Требовательный оклик вытянул лейтенанта, почти нависшего над Морисом, по струнке. Мигом протрезвев от исследовательской лихорадки, Ковальски обернулся, заискивающе улыбаясь командиру, как пойманный на чём-то предосудительном. — Скажите мне, Ковальски, мой приказ что, прозвучал для вас как «помешайте Морису любой ценой»? — вопросил Шкипер. — Он совсем не отвлекает меня, — вежливо вступился Морис. — Ну да, — офицер недоверчиво хмыкнул. — Ковальски, я надеюсь, Ганс не изъявил желания тоже заночевать на нашей, очевидно, гуттаперчевой базе? — Наши надежды обоюдны, — пробурчал лейтенант, разминая костяшками пальцев ноющую поясницу, и вышел из ванной. — Однако, я уверен, он в курсе, что без вашего прямого распоряжения никто из команды и пальцем не пошевелит. — Учитесь подлизываться у Рико, у вас это выходит толстовато, — с ироническим смешком резюмировал Шкипер. — Кстати о толстоте, где Ганс? — Почём мне знать, — лейтенант оскорблённо вздёрнул нос. — Разве я не приказал глаз с него не спускать?! — Это было весьма затруднительно, сэр. Ну, вы знаете, без глаз таскать матрасы, обустраивать спальню… — не смог не съязвить Ковальски. — Боец!.. — Я видел, как ваш чокнутый солдафонишко выходил вслед за этим чванливым модником из дома, — подоспел соскучившийся без внимания внизу Джулиан. — Сто пятый мне в окоп! Ковальски, варианты! Ковальски тут же выхватил из недр халата блокнот. — Вам «по-Рядовому оптимистичный» или «по-Рико пессимистичный»? — У вас нет чего-нибудь… — Шкипер беспомощно повертел головой в поисках подходящего слова. — «По-Ковальски реалистичного»? Лейтенант озадачился, спешно став что-то чиркать карандашом, и скоро с готовностью кивнул. — Так точно, сэр! Рико, недовольный чрезмерной в последнее время близостью к вам Ганса, отправился за ним, полагаю, исправлять это. Шкипер переменился в лице. — Что такое тогда «по-Рико пессимистичный»? — Ослеплённый ревностью и злобой, Рико не учёл того, что Ганс мог это предвидеть и вплести в свой дьявольски коварный план, используя разрушительную силу потерявшего над собой контроль Рико не только против него самого, но и против нас. — Просто из любопытства, — осторожно подал из ванной голос Морис, — а о чём «по-Рядовому оптимистичный» вариант? — А, это… — пренебрежительно отмахнулся Ковальски. — До расправы дело не дойдёт, всё уладится разговором по душам и живыми останутся все. — Рядовой! — гаркнул Шкипер, срываясь с места, как подстёгнутый. — В ружьё! Выдвигаемся!