Дружеский яд и иммунное сопротивление

Высокий мужчина в изящном костюме стоял у крыльца ресторана, облокотившись рукой на витую ограду. В кованых подставках красовались горшки с декоративными подсолнухами. — Mio amico! — при виде датчанина этот мужчина широко раскинул руки. — Я так признателен за твою отзывчивость! С истинно итальянским радушием Савио обнялся и расцеловался с Гансом. — Ты так много упустил, не отобедав со мной. Ты должен знать: этот ресторан — один из лучших, что мне известны в Нью-Йорке. Не примени в следующий раз заглянуть. — Не хочется рисковать и отвлекать тебя от обеда, если честно, — расплылся Ганс в улыбке. — По-секрету скажу: у меня выдалась такая ночка, что сегодня завтраком, обедом и ужином для меня могут быть только вода и «Алькозельцер». К слову, вот уж не подумал бы, что ты почитатель национальной кухни, — добавил он. — Ностальгия, mio caro amico, — вздохнул Савио, едва ли он не заметил подкола — просто вежливо его проигнорировал. — Ей нет дела до наших желаний. Мне кажется, как раз мы с тобой должны друг друга понимать. Ганс мог бы ответить, что у них с Родиной сложилась взаимная холодная неприязнь, читай «вражда», но ответил только мечтательной улыбкой. — Тем не менее это даже хорошо, что мы встретились вот так, ибо дело, о котором я хочу с тобой поговорить, очень деликатного свойства, и уши кому-то греть об него незачем. Пройдёмся? — Ладно, теперь я заинтригован. Организационный вопрос: откуда у тебя мой номер? — Брось, Ганс, тюрьма Хобокена для нас стала родным домом после стольких побегов и возвращений, — Савио коротко отсмеялся, — а мы в ней стали семьёй. У членов семьи нет друг от друга секретов. Найти нужного человека — это не такая большая проблема в наше время. Ты же не ставишь под сомнение моё умение убеждать? — Его широкий рот открылся в улыбке, губы натянулись на длинных заточенных зубах. — Да разве бы я осмелился! — рассмеялся уже Ганс, хлопая его по плечу и стараясь не концентрироваться на пробежавшем по хребту холодке. Они шли сквозь струящуюся по улице толпу, Савио говорил размеренно, негромко, и потому мужчинам приходилось почти прижиматься друг к другу плечами. — Наша жизнь существует будто бы независимо от нас, явления, которые кажутся нам подконтрольными, текут сами по себе сквозь наши пальцы. Мы сталкиваемся с ними, узнаём, забываем, вспоминаем. Какие-то из них изменчивы, а какие-то — извечны. Так вот об одном извечном я намедни задумался: знаешь, amico, а деньги — нужная штука. Датчанин вскинул брови и вытянул трубочкой губы, изображая озадаченность. — Вот это я, однако, называю «прозрение»… — Именно, — кивнул собеседник. — И в честь этого, избавляя тебя от подобных пространных вступлений, у меня к тебе вот какой вопрос: водишь ли ты знакомство с signori… Навстречу широко шла компания молодых людей. Пропуская их, Савио обошёл датчанина со спины, склонившись так, что едва не коснулся губами его уха, и что-то быстро ему шепнул. — Вот это зна-атные люди, — признал Ганс, незамедлительно забирая правее, чтобы его спутник не маячил позади. — Hai deciso di diventare una mafia? Никак тоже ностальгия? — Почти. Видишь ли, мне сложно где-то трудоустроиться на постоянной основе. Все причины на поверхнос-сти, не думаю, что стоит их упоминать. Причём национальный вопрос иногда имеет не последнее значение, что прискорбно. — Как тебе вакансия шеф-повара в итальянском ресторане? Оссобуко по фирменному рецепту. Гарантируем, такой голяшки вы в своей жизни не пробовали! — Забавная идея, — Савио сверкнул желтоватыми зубами. — Обещаю пригласить тебя на свой дебют. — В качестве главного блюда? — Ганс громко рассмеялся. Итальянец изобразил задумчивость и, будто пришёл к какому-то решению, удовлетворённо закивал: — Что ж, теперь у меня есть план «Б» на случай неудачи. Но пока я хотел бы попытать удачи с планом «А». — Правильно я понимаю, что и в плане «А» мне уготована особая роль? — О, mio Dio! — приложив к щекам руки, Савио стал выглядеть так колоритно, будто только что сошёл с рекламы томатной пасты, и у шагающей мимо парочки это вызвало сдержанные улыбки. — Ганс, ты невероятно проницателен! Датчанин идиотски захихикал, а Савио заговорил уже серьёзнее: — Боюсь, что у меня нет другого человека с такими обширными связями в, гхм, нью-йоркском сообществе, к кому я мог бы обратиться с подобной просьбой… — В чём же таком она заключается? — округлил глаза Ганс. — Канарейка мне напела, что есть у этой семьи хороший друг-помощник, — рассматривая маникюр, протянул Савио. — Не знаешь, кто он? — Ну-у, видимся с ним, — улыбнулся, почёсывая крупный нос, его собеседник. — Симпатичный парень, надёжный, остроумный, скромный. Савио фыркнул, но продолжил в том же тоне: — Как думаешь, не может он отрекомендовать мою скромную персону? — Мне? Рекомендовать тебя семье… — Ганс вовремя осёкся. — Савио, я ведь даже не итальянец, если ты не забыл. — Странно, а мне всегда казалось, что в тебе есть что-то южное, — сказал тот не то всерьёз, не то с сарказмом. — Ты давно с ними сотрудничаешь, и ты у них на хорошем счету, неужели я дезинформирован? Ганс мог бы ещё добавить, что благодаря собранным им данным для конкурирующей семьи одно время назад едва не началась новая мафиозная война, а помешала лишь тотальная облава ФБР, но вместо этого только развёл руками: — Приятель, я там на правах вечного соучастника, кому интересно моё мнение? — Ох, per lʼamor di Dio, не изображай из себя идиота! — скривился Савио, нетерпеливо встряхивая кулаком. — Неужели мне тебе говорить, что «Cosa Nostra», особенно в Штатах, переживает не лучшие времена, — он заговорил тихо и быстро: — Растут конкурирующие сообщества, технологии у копов и глупые люди. Ортодоксальные семьи в упадке, вытягивают доны прогрессивных взглядов, умеющие ухватить момент и красиво подогнать его под «омерту». И ты сам знаешь, у которых из них ты в друзьях. — Ну, предположим, я обмолвлюсь о тебе, но с чего ты взял, что тебя примут? — Ни с чего, — признал Савио со вздохом, — положусь на свои тернийские корни и постараюсь оказаться полезным. Если ничего не выйдет, то мы с тобой ничего и не теряем, но, если мною заинтересуются, я буду твоим большим должником. Шагая в задумчивости, Ганс провёл большим пальцем по губам. Савио его не торопил с ответом. — Если я спрошу, почему должен надеяться, что ты не набросишься и не растерзаешь вдруг там кого-нибудь, а меня не подвергнут аутодафе за пособничество, ты ответишь мне: «Cane non mangia cane»? — ухмыльнулся наконец датчанин. — Готов поспорить, ты так мешкал только потому, что вспоминал нужную фразу. — Савио поправил галстук, склонив набок голову с милостивой улыбкой. — Нет, если угодно, я отвечу тебе: la gente in case di vetro non dovrebbe gettare le pietre. Серьёзно, Ганс, я уже наелс-ся жизнью дворняги из подворотни с-среди неотёс-санного отребья, я хочу жить красиво, вот так, — он обвёл себя руками. — А наши signori могут себе это позволить, и я это знаю. — Ты так нарядился, потому что рассчитывал, что я попробую устроить встречу сегодня же? — Ганс не счёл нужным тактично оставлять свою догадку витать в воздухе невысказанной. Савио поджал губы, перекрещивая руки на груди. — Ну не кисни, макаронина, — Ганс засмеялся, хлопая его по плечу. — Мне нужно время, сразу всё не сделается. — То ес-сть мы договорилис-сь? — с тенью напряжения в голосе уточнил Савио, даже останавливаясь. — Tentar non nuoce, ты же сам сказал, — собеседник тоже притормозил, широко улыбнулся и ладонью вниз протянул ему руку. Савио выдохнул, едва ли не всем телом подался вперёд, с чувством отвечая на рукопожатие. — Grazie mille! Oggi a me, domani a te. Hans-s, non te ne pentirai,  — участившееся шипение, проскальзывавшее в речи, выдавало Гансу его возбуждение. — Ну будет, будет… — Чашечка кофе, mio caro amico, позволь угостить тебя хоть чашечкой кофе, — умильно улыбался растроганный итальянец, но Ганс не успел ему ответить. — Это он! Савио! Эй, вы двое, а ну стоять! Группа мужчин донельзя характерной наружности начала стремительно приближаться к ним, грубо расталкивая не в добрый час подвернувшихся под руку прохожих. И беглого взгляда на эту компанию хватало, чтобы понять всю беспрецедентную «дружественность» их намерений. — Cazzo! Как ведь знал! — Савио содрогнулся всем телом. — За мной! Он сгрёб запястье Ганса и с удивительной силой потащил его за собой. Перемахнув ограждение, они рванули через дорогу. Машины разразились гневным гомоном клаксонов. — Савио, твою мать, какого чёрта?! — рискуя сбить дыхание, рявкнул датчанин. — Бывшие коллеги, — на бегу выплюнул тот. — Почему, ты думаешь, мне так срочно понадобилось расположение мафии? — Ты опять кого-то сожрал?! — Я не терплю шуток над своим происхождением, amico. Сюда! Мы уйдём от них здесь. Они завернули в просвет между домами, обогнули один из них и… буквально налетели на глухую стену. Здесь даже не было пожарной лестницы — только пара мусорных баков. Савио бурно выругался. — Какой номер дома? — Сорок седьмой. — Как…?! Dannazione! Dannazione-dannazione… Окно! — Мужчина налёг на контейнер плечом. — Прикрой меня! Ганс заскрипел зубами, проклиная себя за то, что вовремя не послал «товарища» ко всем чертям и не почесал своей дорогой, но, прежде чем он успел высказать Савио всё, что он думает о нём, о его способностях к ориентировке на местности и о ситуации в целом, раздался топот. Мгновение — и вот уже единственный проход загородили трое вооружённых бандитов. — Попались, суки… Думали сбежать? — Парни-парни, давайте поговорим… — Ганс стоял вполоборота к ним, и рука его уже незаметно тянулась к поясной кобуре. — Мне кажется, у нас назрело какое-то недопонима… Он не закончил, потому что ощутил отчётливую точечную боль. В шее. Мимолётную, как… от укола. Тело среагировало раньше мозга. В развороте он въехал Савио с правого локтя, выхватывая пистолет левой рукой. Тот вроде и сообразил отклониться, но удар зацепил его на излёте: губу прибило к верхним зубам, кровь тут же заполнила клыкастый рот, и на ногах проклятый макаронник всё равно не устоял. А датчанин, перехватывая пистолет второй рукой, отскочил к стене, чтобы держать в поле зрения их всех — очевидных и новоявленных противников, — но, почему-то немного не рассчитав, приложился о бетон. Лязгнули затворы, пушки в руках бандитов уставились Гансу прямо в лоб, перетягивая всё внимание на себя. Бах-бах! Пистолет сотряс руки-вермишелины отдачей уже после первого выстрела и на втором стал выписывать подозрительные плавные виражи. Пули, визжа рикошетом, улетели куда угодно, но не в цель. Датчанин нажимал на спусковой крючок, шатнувшись в сторону, под прикрытие мусорного бака. Перекатился, попытался подняться, но тело безвольно качнуло, как в резко тормозящем вагоне метро, а мир перед глазами завершил этот трюк-перекат с существенной задержкой. Ганс сконцентрировал всего себя на том, чтобы удержать равновесие, но обычно легко поддающиеся такому «нырку» ноги обмякли. Боль от внезапного удара разорвалась в затылке и гнусно отдалась в скулах и в носу. Датчанин выронил оружие и тряпичной куклой повалился на асфальт. Мир потерял четкие очертания, обратившись плавающими пятнами условно знакомых цветов. — Когда я подрядился участвовать в этом театре абсурда… — прошипел Савио, держась за челюсть, и, чтобы отвести душу, ещё пару раз двинул Гансу уже в лицо. — Sei un tale fottuto egoista pompinaro, и произношение у тебя ужасное! — выплюнул он. — Поднимайте его и тащите, пока копов не принесло! Почему трое? Где остальные?! — Второго берут. — Второго?.. Кого? Слова доносились до тонущего в условно знакомых цветах сознания всё глуше и глуше. Голова датчанина безвольно запрокинулась, когда кто-то подхватил его под руки. — Шкиперского Цербера. Я тебе вот что скажу, приятель: это урожайный день! — раздался точно где-то слышанный раньше гнусавый голос, прежде чем всё вокруг поглотила темнота.