Дружеский яд и иммунное сопротивление

Первой связной мыслью Ганса оказалось предположение, что какой-то скандинавский тролль отоварил его по голове кистенём. А теперь этот самый тролль задумчиво раскручивает на цепи огромный шипастый шар, к которому плотно пристала крепкая датская черепушка. И, судя по тому, что веки упорно отказывались подниматься, а глаза – безболезненно шевелиться, пара шипов врезалась и в глазные впадины. Со временем головокружение отпустило, Ганс смог увидеть окружающую действительность и поначалу даже порадоваться своей ошибке. Кроме того, скоро вернулось и ощущение тела – тогда он осознал, что в вертикальном положении зафиксирован на металлической пластине такими же металлическими массивными креплениями за запястья, лодыжки, талию и шею. До боли от стёртой кожи знакомый способ содержания пленных… – До-ок, рад видеть в добром здравии! – Голос дал петуха, наверное, от долгого молчания, а по лицу стрельнула боль. – Смотрю, дела процветают, – добавил Ганс, стараясь на этот раз менее активно артикулировать. Откуда-то из-за спины раздалось не менее знакомое гудение мотора, и перед взором датчанина предстал злой гений собственной персоной, насколько возможно было «предстать», сидя на инвалидном кресле. – Отлично выглядишь, – осклабился пленник. – Косметолога сменил? – Мне тоже нравится, да. Теперь этим делом я доверил заниматься Клемсону, – приветливо отозвался Блоухол, проводя рукой по голой коже головы, исчерченной следами редких, но глубоких шрамов. Внезапно к Гансу вернулась и память о недавних – недавних ли? – событиях. «Савио, с-сука, и – точно, Клемсон. И… чёрт подери!» Ганс постарался не измениться в лице от посетивших его мыслей. Он должен был догадаться! Должен же?.. – В наше время с такой нервотрёпной работой сложно сохранять себя в хорошей форме, – как ни в чём не бывало продолжал датчанин заливаться соловьём, аккуратно поводя ноющими плечами. – И как тебе это всё время удаётся? Блоухол продолжал улыбаться, но теперь в его лице что-то неуловимо изменилось, вызывая у Ганса безотчётное желание поёжиться. – И что, датская морда, как дела, чем занимаешься? – Насыщенная жизнь, ты знаешь, ни минутки свободной. Мотаюсь по свету, зависаю в барах… – Угум, да, предаёшь людей, которые тебе доверяются… – «понятливо» закивал док, щуря единственный глаз. – Ну что ты, неужели я похож на такого человека? – Ганс вытаращился на него, изображая самое искреннее недоумение. – Да ты вообще на человека не похож, – усмехнулся док, помолчал и вдруг заговорил снова, но уже без притворного оживления: – Ганс, я не понимаю, что с этим миром не так? Вернее – да, понятно, он заслуживает гибели, я работаю над этим, но… Почему происходит так, что из этой массы вонючей, гнилой и скользкой падали вдруг отделяется кто-то, кто, кажется, заслуживает того, чтобы встретить со мной зарождение Нового Мира… И все вы бросаете меня ради этого ублюдка!!! Ганс про себя отметил «все вы», но рассудил, что для расспросов такого рода время не самое подходящее. Док провёл по лицу ладонью, делая усиленный вздох, чтобы успокоиться. – Вы катитесь вниз, абсолютно все. Мне давно следовало к этому привыкнуть. Вы будете только рады погибнуть из-за своих убеждений. Когда-то я думал, что ты умнее. Оказывается – как все. – Э-эй, док, что за упадочнические настроения? Я думал, что ты так мило пригласил меня к себе не для того, чтобы обсудить безнадёжность человеческого рода. – И то верно, – оживился Блоухол, и по блеску в его глазу всё ещё затуманенный мозг Ганса вдруг понял, что выбрал не лучшую стратегию оттягивания неизбежно надвигающегося дерьма. – Мне от тебя кое-что нужно, только и всего. – Ага, – кивнул датчанин, – а вот этот вот цирк с конями и каннибалами ты устроил из любви к искусству? – А ты пошёл бы ко мне, если бы я тебя просто позвал? – злой учёный усмехнулся. – Ну-у, я бы подумал… – Ты бы раскидал моих людей, сбежал и сменил бы симку, как трус, – давай называть вещи своими именами. – Да почему сразу трус? – оскорбился датчанин. – Я всего лишь человек, который высоко ценит свою жизнь. Внезапное появление бывших в твоей жизни никогда не бывает хорошим знаком. Особенно когда твой бывший – международный террорист и злой гений в придачу. – Ты всегда хорошо умел льстить. – Ещё бы, говорю же: очень ценю свою жизнь. – Довольно об этом. Мне нужно, чтобы ты сделал для меня одну вещь. Знаешь, после того как ты трусливо сбежал от меня, ничего не потрудившись объяснить, мне кажется, что уж как-то ты должен мне это компенсировать. – Чем же? – стараясь не выдать напряжения голосом, поинтересовался Ганс. – Хочу получить данные с компьютера Ковальски. Все. Все его исследования, все файлы НМА, до которых только можно с него добраться. А потом всё это надо стереть. Тебе нужно будет просто вставить флэшку, об остальном я позабочусь, как только получу удалённый доступ. Ты уже вхож к ним в дом, тебе легко это будет провернуть. – В чём подвох? – Подвох, хм-м? – переспросил Блоухол как будто бы удивлённо. – Ах да, подвох! Я не могу полагаться на тебя как раньше. Мне нужно что-то для подстраховки… – Он изобразил глубокое размышление. – Вообще-то, я тут долгое время был в поиске концепции для нового оружия. Я подумал, что ниточки, за которые дёргает кукловод, чтобы заставить марионетку плясать по его желанию – это избито. Кто этого уже не делал? Знаешь, вроде ошейников, которые взорвут твою голову, если ты ослушаешься приказа? Попса, чёртовы гуманисты! Чем дольше Ганс слушал, тем яснее перед его мысленным взором проступали воспоминания о Блоухоле, глотающем горстями таблетки по его, Ганса, настоянию. Глотающем горстями таблетки и ведущем себя после этого пугающе адекватно. Ну, по сравнению с тем временем, когда Ганс просто выполнял его приказы и получал жалование. Так долго находясь рядом с ним почти что безвылазно, он даже привык видеть его адекватным. Причём настолько, что сейчас ему стало до ужаса чётко понятно, что учёный давно, очень давно не пил свои «колёса». – Это же так скучно, когда ты держишь жизнь куклы в руках, разве нет? Подумай, ты можешь оборвать её жалкое существование в любой момент! Гораздо интереснее, когда её смерть будет сюрпризом и для неё, и для тебя. Неумолимая и всё-таки вручённая этой кукле в руки… – К последней фразе док уже охрип. Он прокашлялся, отводя полный живого интереса взгляд от своих скрюченных точно когтистые лапы пальцев, и вполне нормально обратился к пленнику: – Это я всё к чему. Добровольцев я всегда найду, но мне хотелось бы совместить приятное с полезным. И кто мне поможет лучше тебя, мой бывший добрый друг? – А в чём… – голос Ганса прервался, – в чём смысл оружия, если ты не знаешь, когда оно рванёт? Сказать по правде, он не очень-то хотел услышать ответ. – Оружие… Да, точно. Заработался. Неверно выразился. Не оружие. Игрушка. Мне недавно поступило странное предложение. Разработать игру. Финансирование свободное. Я хотел было отказаться – ну правда, что за бред, как кто-то вообще смеет тратить на это моё время? – а потом вдруг пришла в голову отличная идея. Немного модернизировать мышиные бега. Пусть датчик, вживлённый в мышь, отвечая на её стресс, медленно травит её, пока «мышь» выполняет некий алгоритм действий, который остановил бы его работу. Тестирование на мышах, как ты понимаешь, уже прошло успешно. К сожалению, на них можно проверить только работу датчика, но нельзя проверить, можно ли в этой игре победить. Наверное, правильно было бы сказать, что это будут два твоих мне одолжения... Эй, ну ты чего такой бледный? Ганс не знал, в глубине души понятия не имел, бледный он или нет. Он только одно точно знал: когда перед Блоухолом встаёт перспектива тестирования изобретения на людях, его ничто не остановит. И чем безумнее, бессмысленнее и кровожаднее идея, тем доку в период мании только лучше. – Я должен тебе сказать честно, Ганс. – О чём? – сдавленно просипел тот, когда многозначительная пауза слишком затянулась. – Ты можешь отказаться. – Ч-чего?.. Блоухол поднял с колен планшет и развернул экраном к Гансу. Слова у того застряли в горле. Планшет показывал прямую трансляцию из другой камеры содержания. В камере бесновался Рико. Насколько можно было бесноваться со скованными вместе руками и ногами и маской на лице. Краем сознания Ганс оценил предусмотрительность Блоухола. Маска полностью закрывала рот, не давая возможности что-либо из него вытащить, а собственную одежду пленника заменили хирургической сорочкой. Наученные горьким опытом в кои-то веки. Насладившись произведённым эффектом, Блоухол повторил: – Ты всё ещё можешь отказаться. Я приму твоё решение с пониманием. К сожалению, в этом случае, – он покачал в руках планшет, – он умрёт. На лице Ганса мелькнула тень напряжённого размышления, а потом он громко рассмеялся. – Серьёзно? – выдавил он. – Это твой козырь? Он? Да он ненавидит меня больше их всех вместе взятых! То, что ты по чистой случайности поймал его вместе со мной… – То, что я по чистой случайности поймал его вместе с тобой, – спокойным, почти мягким, но оттого лишь сильнее пугающим голосом прервал его Блоухол, – это исключительно удачное для меня совпадение. – Это как же так? – А вот так. Откажешься мне помочь – я его убью. А ты пойдёшь по своим делам. Конечно, заламывая руки, ты расскажешь Шкиперу, что злейший враг убил его пёсика. Ты расскажешь, что чудом сбежал, чтобы принести ему правду – ты ведь именно так это ему представишь? Возможно, для достоверности, ещё ранишь себя. О-о-о, Шкипер будет убит горем! Возможно, даже поплачется тебе в жилетку. Возможно, ты получишь всё, о чём грезил в своих влажных мечтах! Но потом его тело найдут. Ты не знаешь, когда, где и кто, но его найдут. А на нём найдут твою ДНК. Возможно, у него не будет кистей и головы, чтобы тяжелее было опознать. Ведь это так расчётливо, так профессионально. Представляешь, что будет с бедным Шкипером? Ганс стиснул зубы так, что под кожей проступили желваки. – Знаешь, ему ведь насрать на данные Ковальски. Ну позлится он на тебя, когда всплывёт какая-нибудь тайна НМА. Но ведь это же всё бюрократия, он плевать хотел на бюрократов. Возможно, лет через пять он остынет. Ещё лет за пять ты снова наведёшь мосты. Всего ничего в масштабах жизни, да? Но если ты убьёшь его шавку, а ещё и будешь врать, что это был не ты – у-у-у… Тебе повезёт, если ты успеешь сбежать и отыскать место, где он тебя не найдёт. В контуженном сознании мысли яростно метались, а Ганс безуспешно силился их сопоставить. – Что тебе мешает убить его, даже если я всё сделаю? И меня, что мешает так и оставить меня с этой херотой, даже если я всё сделаю? – Пока ничего, – легкомысленно отозвался Блоухол. – Тебе придётся поверить мне на слово. Как только документы будут у меня, ты вернёшься ко мне, я деактивирую чип и отпущу его, – он кивнул на планшет. – Правда я ещё не извлекал чипы из живых объектов с целью оставить их живыми. Но ничего, мы разберёмся. – Почему ты просто не убьёшь меня, зачем всё это?! – не выдержал Ганс. – А в чём тогда было бы всё веселье? Блоухол покинул камеру содержания, оставляя деморализованного датчанина наедине со своими мыслями. У Ганса тряслись пальцы, мелко и мерзко. Он, наверное, даже мог бы подумать, что чёртов псих уже вживил в него датчик, но почему-то был уверен, что это не так. Ганс честно пытался убедить себя, что Блоухол не прав; что Ганс, оставив Рико ему на растерзание, не пойдёт к Шкиперу, а сбежит как можно дальше от Нью-Йорка и продолжит свою прекрасную размеренную безбедную жизнь. Ганс искренне хотел верить, что это всё для него ничего не значит и что он сможет оставить навязчивые мысли о Шкипере и его прощении, когда перед ним встанет действительная угроза жизни. Ведь до сих пор ничего не пугало Ганса так, как возможная смерть. Ганс клялся, что верит в то, что Шкипер – это просто очередной ничтожный человек на его жизненном пути. А Ганс не привязывается к людям – он давно определился с положением других людей в своей жизни. Ганс мысленно повторял это как мантру снова и снова, но никак не мог вытянуть из себя нужные слова. Всего пара слов, всего одиннадцать букв: «Забирай Рико». До сих пор это было очень весело – доводить Шкипера. Абсолютно непринуждённо и совершенно безопасно. Если бы Шкипер хотел, он бы убил – ещё очень давно. Гансу было так занятно давить на больные точки, действовать на нервы, а с недавнего времени – жадно ловить скрытые усмешки и моменты спокойных – почти дружеских – разговоров. Да-а, последние две вещи отчего-то доставляли Гансу несоизмеримо больше удовольствия. И только сейчас он наконец осознал это, и новое откровение ему совершенно не нравилось. И вдруг ему в голову начали закрадываться совсем другие мысли: ему всегда всё сходит с рук. Ну, почти всегда. По крайней мере, ни разу ни одна из опасных ситуаций не закончилась его смертью. Он везуч, находчив и изворотлив. А самое главное, он оброс за годы работы кучей полезных знакомств, которые помогали ему выходить сухим из воды, когда, казалось бы, это почти невозможно. Сейчас у него в руках Ковальски. С потрохами. Что Ганс умел – это оценивать потенциал своих возможных врагов и союзников. У Ковальски потенциал был ого-го – и как врага, и как союзника. Парень может смастерить из продуктов вторичной переработки нейтронную бомбу, стоит только задать ему правильную мотивацию. И у Ганса есть эта мотивация – вон она, катается по полу в одной из соседних комнат. Ганс широко и нервно сам себе улыбнулся. Эти влюблённые дураки готовы в петлю залезть, лишь бы вернуть, что считают своим. Всё решено: согласиться, пережить это дерьмо, накуриться вусмерть, найти их и выложить им правду. И Ковальски обязательно вынет эту дрянь из него, а если заартачится, уж Ганс найдёт, на что надавить. И ему не придётся больше выдумывать способы выслужиться перед Шкипером: он будет рисковать собой ради его солдата – нужны ли ещё какие-то доказательства его раскаяния? Ковальски вынет эту дрянь – и всё снова будет хорошо, даже лучше. – Эй, док, – глухо позвал датчанин, – я знаю, что ты слышишь. Я согласен сделать тебе одолжение. Ответом ему сиюминутно послужило шуршание. Гансу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что идёт оно сверху. Как смог, он задрал голову, и увидел тянущуюся к нему из круглого отверстия в пластине трубочку. В этот момент в унисон заорали интуиция, здравый смысл и инстинкт самосохранения, доселе вяло приходящие в себя после того феерического провала с Савио: «Нет! Я передумал! Отбой!» Только озвучить это датчанин не успел: в лицо ему уже ударила тугая струя пахучего газа. Как Ганс ни старался задержать дыхание, газ щипал слизистую, слово перец, вызывая кашель. Он даже не успел ощутить толком боль от метания в металлическом ошейнике – не прошло и четверти минуты, как его тело безвольно обвисло в кандалах.