Сумерки богов

"Не существует идеальных мужчин. Они всего лишь собирательный образ того, кто мог бы быть и Рабом, и Хозяином, кто был бы сильным, властным, руководящим и важным, действительно важным, и в то же время кротким, покорным, ласковым, нежно прикасающимся к нашим рукам. К сожалению, современные женщины все чаще предпочитают хилых Рабов"

Луиза Рейвен "О хороших людях и плохих любовниках"

Soundtrack: Marilyn Manson - Sweet Dreams

Доктор Эмилия Романсино закрыла свой блокнот и, откинувшись на спинку кресла, вздохнула. От усталости ей казалось, что потолок качается над ее головой, вспыхивая желтыми бликами света. Вот и неделя подошла к концу. Какая же это была тяжелая, дурманная неделя! Сначала внеплановая проверка, которая, слава Богу, прошла без осложнений, хотя Эмилия подозревала, что не обошлось без папы. Вездесущий и любопытный…. Затем автомобильная авария, в которой чудесная и любимая машинка встретила смерть в виде столба лицом к лицу. А еще капризы Катарины стали совершенно невыносимыми: няньки бегут из дома, как черти от ладана. И, конечно, в довершении всего этот странный новый больной. Молодую женщину аж передернуло, когда она вспомнила окровавленный куль, который когда–то был человеческим телом, лежащий на хирургическом столе. Медсестры шептались: «От шока ничего не чувствует? Но почему он не кричит? Что с ним не так? Ведь на нем нет живого места». Эмилия не задавала таких вопросов, помогая санитару переодевать его. Кажется, мужчина был в глубоком обмороке, холодный, как труп… Нет, конечно, когда его отмыли от грязи и крови, переодели в чистое, он стал выглядеть гораздо лучше. Но их первое знакомство было не самым приятным. Особенно, когда ее подопечный неожиданно открыл глаза. Как же жутко смотрелась эта ненормальная синева на грязном лице, застывшем в гримасе жуткой боли! У него были сломано пять ребер и раздроблено запястье левой руки, вывернуты суставы предплечья и порваны сухожилия на правой ноге. Но не пугающая рана на спине – жуткий глубокий порез, который до сих пор не перестал кровоточить, – не кровоподтеки, синяки и ушибы были самой большой его проблемой. Как и сказали врачи скорой, у этого парня с мозгами было совершенно все плохо. Эмилия улыбнулась: конечно, её клиника не была самой образцовой, но что–что, а справляться с психами всех мастей было её специальностью. Но к этому больному она все никак не могла подобрать ключик. На лицо были и мания величия – упоение собственной якобы божественной сущностью, – которая плавно перешла в определенную стадию «комплекса бога», и мания преследования – к нему якобы будет приставлена самая безжалостная охрана на свете, как только он обнаружит свое месторасположение, – фетишизм – он безумно занудливо требовал вернуть ему его копье, – склонность к насилию, агрессии и определенного рода расизм – окружавшие его заботой нянечки, санитары и доктора по его словам были «низшей расой, созданной подчиняться». После вечера, когда ему вкололи двойную дозу донармила, и его, наконец, сморило некое подобие сна, он три дня хранил молчание и царственно отказывался от пищи. Эмилия не смогла найти времени поговорить с ним лично – она навещала его в те моменты, когда он либо спал, либо находился в бессознательном состоянии. И сегодня, перед долгожданными входными, она решила нанести ему визит. Он лежал на кровати, закрыв глаза, иногда шевелил пальцами, рисуя на простыне какие–то узоры. Короткие, неровно подстриженные волосы торчали в разные стороны, вились мелкими кольцами, а отдельные тонкие прядки прилипли к бледному лицу и щекам. Едва доктор вошла в палату, её новый больной едва заметно улыбнулся и лениво протянул: – А я все ждал, когда вы ко мне придете, синьора Романсино, – у него оказался приятный голос, в котором как будто смешались все акценты сразу. Но итальянский у него был превосходный – как будто даже более льющийся и музыкальный, чем у самих итальянцев. Эмилия с удивлением обнаружила, что ее новый пациент, наверное, даже моложе ее самой – правда, не на много: три-четыре года. У него был, конечно, изможденный вид, весь его облик был удивительно юным. – Я рада, что вы, наконец, заговорили. Добрый вечер, – какое же у него острое зрение, раз он смог прочитать ей бейдж с такого расстояния! – Как вы себя чувствуете? – Прескверно. Быть человеком – это такая мука. – А кем же быть не мучительно? – Эмилия села в кресло и поправила сбившийся халат. – Не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть на самом деле, доктор, - скучающим тоном перебил ее пациент. - Вы прекрасно знаете, кто я. Ой, ну ладно, – он чуть поморщился и небрежно махнул рукой, словно собирался нехотя сделать ей одолжение, – кем я себя считаю. – Вы – бог. Но не уточнили, какой именно религии: христианство, буддизм, мусульманство, иудаизм… Вариантов очень много, и мы можем гадать до утра, - доброжелательно ответила Эмилия. – Для меня в вашем мире, да и ни в каком другом, не существует религии, – с каким–то горьким высокомерием ответил пациент и, наконец, открыл глаза. Они уже не были такими безумно синими и теперь даже казались зеленым, как вода в лесном роднике. Он даже не повернулся в сторону доктора, хотя ей вдруг показалось, что он смотрит прямо на неё. - Хотя, пожалуй… это сейчас называется мифологией. «Неужели он какой–нибудь Геракл или Аид? Или, черт возьми, Афродита?» – Эмилия не удержалась от этих мыслей, хотя она прекрасно понимала, что этот человек болен и смеяться над больными – как минимум, некрасиво. – Мифология греческая? Восточно–европейская? Пожалуйста, я бы хотела знать… – Скандинавская. – Вы со мной собираетесь поиграть в загадки? И будете выдавать информацию крохотными порциями? – Эмилия нахмурилась, убирая за ухо непослушный локон. Она стала единственной, с кем он разговаривал дольше двух минут, шутил и гримасничал. Остальным же приходилось лицезреть холодную маску отчужденности и надменности. Мужчина неловко повернулся и приглушенно зашипел – наверняка, боль в ребрах была невыразимой, несмотря на огромные дозы обезболивающего. В какой–то момент его бледное лицо стало еще бледнее – как будто такое еще было возможно. Он провел рукой по лбу, словно стирая какую-то невидимую печать, облизнул губы. Эмилия протянула руку за стаканом с водой, но он едва заметно качнул головой. –Если у вас для меня варианты развлечений получше, то я готов их выслушать. Уверен, некоторые из них будут весьма занятны. – Почему вы отказываетесь от еды? – Она мне не нравится. – Почему отказываетесь от общения? – С вами я общаюсь. – Хорошо, почему вы общаетесь со мной? – Мне стало скучно. На последних словах он вдруг закашлялся, и его мучительно стошнило. Эмилия тут же подхватила посудину и подбежала к нему. Она хотела убрать мутное пятно с его пижамы, но пациент хмуро отобрал у неё бумажное полотенце. И все же её пальцы едва коснулись его руки. Кожа была гладкой и холодной, как будто по венам у него бежала вода из горного источника. – Вот видите! Вы должны есть – иначе никогда не пойдете на поправку. Пожалуйста, ешьте. Здесь хорошо готовят… – она вдруг почувствовала странное тепло – ей не становилось не по себе от мысли, что рядом неуправляемый псих – как это часто случалось рядом с другими больными, но и спокойствия не было. – Я с удовольствием буду есть, если это приготовите вы, – неожиданно его голос стал на несколько тонов ниже, оделся в бархат и шелк и как будто осторожно коснулся ее щеки. Молодая женщина улыбнулась. Почему-то флирт не стал для нее неожиданностью. – Нужно поменять вашу одежду. И мне бы хотелось узнать, как вас зовут? Хотя бы для того, чтобы хоть как–то обозначить вас в больничном журнале. – А я думал для того, чтобы выяснить, могу ли я оплатить больничные расходы или следует подавать заявку на дополнительную помощь у меценатов. Ну или, в лучшем случае, узнать у моих родственников причины моего умственного расстройства, – он говорил с обидным ехидством, не сводя внимательных глаз со спокойного лица Эмилии. – Ведь ваша больница, хоть и числится государственной, живет, в основном, за счет спонсорской помощи – в частности, вашего отца. – Откуда вы знаете? – доктор отшатнулась от него, не сумев скрыть удивления. – Ваш отец вас тоже не слишком ценит – или наоборот переоценивает, раз доверил вам управление таким сложным механизмом, как клиника для лечения душевных расстройств. Но клиника не в столице, не слишком большая и из интересных случаев здесь только я и бедный юный шизофреник этажом ниже, – как равнодушно и лениво звучит его голос, словно он читает какую–то скучнейшую лекцию. – Остальные же просто истеричные жены богачей, мамаши, переживающий постродовые приступы, подростки, в порыве ненависти к миру в целом и родителям в частности наглотавшиеся таблеток. Это ужасно, бесцветно, гадко. Никаких интересных случаев вот уже полгода. Вы бы с удовольствием спалили эту клинику, – в его голосе на мгновение промелькнуло что–то вроде сочувствия. – И все вроде бы ничего, но тут появляется больной, которого вы разгадать не можете. И комплекс Бога – это лишь одна из немногих его проблем. Эмилия посмотрела на больного, и то предательское тепло исчезло, уступив место ледяному, сковывающему сердце страху. Он все еще был её пациентом – бледным и измученным, перебинтованным, избитым, – но в тоже время от него волнами исходило нечто такое, что напугало женщину настолько, что она была готова выбежать из палаты и бежать на край света, не оборачиваясь. – Ведь я прав? – тихо спросил он. – Откуда вы все это знаете? Он отрицательно покачал головой и, откинувшись на подушку, закрыл глаза. – Кажется, это ваша машина сейчас отчаянно вопит в гараже, – медленно проговорил он и изящно взмахнул рукой: «Аудиенция окончена». – Доброй ночи, доктор…. Эмилия нащупала связку ключей в кармане и увидела, что брелок сигнализации мигает тревожным красным светом. Ранним утром Эмилию разбудил звонок из клиники. Звонил дежурный врач – её друг и коллега Роберт Махоуни. И если бы это был не он, человек, который предпочитал решать проблемы самостоятельно, то она бы вряд ли взяла трубку… Оказалось, что ночью у нового больного случился припадок – и он своими криками перебудил всех пациентов. Его не удалось скрутить трем санитарам, а дозы успокоительного были для него, что комариные укусы. И лишь на рассвете, изможденный, все еще беспокойный, но абсолютно лишенный сил, он задремал. Но самое интересно было впереди. Проснулся он совершенно другим человеком. – Другим человеком? – спросонья доктор не могла понять что к чему. – Совсем другим. Вы его не узнаете, когда приедете в больницу. Мы не знаем, как себя с ним вести. Конечно, понятно, что у него диссоциативное расстройство идентичности, и пока неизвестно, сколько у него личностей. Но тот человек, что перед нами сейчас, вменяем, спокоен и готов сотрудничать. – В смысле? – Он хочет лечиться. Он понимает, что ему нужна помощь. И он напуган. – Что он говорит? – Дал всю информацию о себе. Я сейчас ищу его по базам данных –и пока все подтверждается. Альберт Авинье, турист из Франции. О его исчезновении заявили примерно три недели назад. Я даже нашел фотографию – правда, не слишком четкую, но это – несомненно, наш пациент. – Ну, слава Богу, мы хотя бы знаем его имя. Я приеду к 12 часам и познакомлюсь с ним снова. … Перед ней и вправду сидел совершенно другой человек: сутуловатый и нервный, с высоким, каким–то мальчишечьим голосом и заметным французским акцентом, с встревоженным взглядом грустных глаз и растерянной улыбкой. Он говорил, жестикулировал, гримасничал совершенно иначе, чем тот, с кем распрощалась Эмилия перед выходными. – Добрый день, синьор Авинье. Я – доктор Эмилия Романсини, заведующая этой больницы. Альберт с готовностью пожал её руку, чуть поморщившись от боли. У него было крепкое уверенное рукопожатие, и улыбнулся он чуточку спокойнее. – Я знаю, кто вы. Вернее, смутно помню. Вы меня извините? – он снова лег на кушетку и с облегчением вздохнул. – Голова кружится. – Вам вообще не стоило вставать. Смутно помните? – Эмилия проверяла больничный лист и лист анализов, наблюдая поверх бумажек за ним. – Я не знаю, как объяснить…– Альберт вздохнул и растерянно потер переносицу. – Когда мое место занимает… другой, – ему было явно не по себе произносить это слово, – я как будто наблюдаю за всем этим из–за стекла. Я вижу то, что видит он, чувствую тоже самое, но не могу остановить его, не могу повлиять. Я как будто заперт в клетке! – в его голосе прозвучало отчаяние, граничащее с истерикой. – Вы проходили лечение? – Да, у доктора Гаральда Зингера в Швеции, но месяц назад он умер – кровоизлияние в мозг. Я был в отчаянии и не знал, что мне делать. В какой–то момент, – молодой человек нахмурился, и на гладком лбу прорезались как будто грифельным карандашом нарисованные черточки морщинок, – я просто вышел прогуляться – и оказался в аэропорту, где купил билет в Рим. Это точно был я, не он! – он порывисто сцепил пальцы в замок и вздохнул. – Простите… я три недели был сам не свой. Вернее, не был собой. Эмилия в изумлении уставилась на него, отложив в сторону бумаги. – Вы хотите сказать, что ваше альтер–эго заняло ваше место на целых три недели? Без каких–либо прояснений? – в её практике такое было впервые. - Именно так. Локи находился в подавленном состоянии почти три года – все то время, что я лечился у доктора Зингера. Всего два раза были срывы, но короткие и легко контролируемые. Альберт тяжело вздохнул и опустил голову на грудь. – Я слышала о докторе Зингере. В наших кругах он – личность известная и уважаемая, – задумчиво проговорила Эмилия. – Вам нужен отдых. Давайте поговорим об этом завтра, синьор Авинье. Вы сказали сегодня достаточно, – она успокаивающе коснулась его руки, и Альберт благодарно взглянул на неё своими прозрачно -голубыми глазами. – Теперь мы сможем вам помочь. И я теперь хотя бы знаю, как обращаться к вашему альтер–эго. Локи? – Он считает себя богом, –мужчина улыбнулся – беззащитно и печально. – Причем богом древним и могущественным. Доктор Зингер считал, – прошедшее время далось Альберту с заметным трудом и причиняло боль, – что здесь стоит искать причины моей болезни. – Почему это? – Я –специалист по мифологии и религии викингов, а также современном её виде – религии Асатру. И неплохо в этом разбираюсь, надо признать, – он пожал плечами, словно посмеиваясь над своими словами. – И логика в теории моего доктора есть. Согласно вероучению Асатру, люди наполнены божественной сущностью, находящейся вне сознания, но способной взаимодействовать с человеком и материальным миром. Эта божественная сущность выражается через богов и богинь. Видимо, моя божественная сущность решила соединиться с моей человеческой оболочкой. Эмилия заметила, что когда он говорит о хорошо известных ему вещах, то он едва заметно меняется – расправляются плечи и фигура теряет свою какую–то подростковую угловатость – странную для взрослого человека, – тревога пеленой спадает с его лица – и оно становится невероятно вдохновенным и притягательным. – Это интересно. Но я не могу больше вас утомлять, – она направилась к выходу. – Вы чего–нибудь хотите? – Если честно, – он вдруг светло улыбнулся, – я безумно голоден. У вас нет лимонного пирога?