Сумерки богов

«Нет! Мастер ошибался, когда с горечью говорил Иванушке в больнице в тот час, когда ночь перевалилась через полночь, что она позабыла его. Этого быть не могло. Она его, конечно, не забыла.» М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Soundtrack: Michael Price & David Arnold – Irene's Theme

Эмилия еще и не собиралась домой, когда позвонила няня – Катрина раскапризничалась и требовала мамулю. Женщина слышала звонкий, капризный голосок дочери на другом конце телефона: «Ты обещала почитать мне про Рапунцель!». Доктор Романсино села за стол, собираясь сделать несколько записей в ежедневнике: завтра должны прибыть оставшиеся документы Альберта Авинье – удивительно, что на запрос ответили буквально через три дня и с видимым облегчением согласились, чтобы Альберт продолжил лечение в Италии. «Возможно, ваше солнце и природа отвлекут его от мыслей о мрачных фьордах и северном море», – с печальной любезностью заметил доктор Кёрнадер – приемник безвременно ушедшего доктора Зингера. Ей предстояло много бумажной работы, во многом связанной с тем, что профессор Авинье – а он оказался ученым с мировым именем, – находился на иждивении у государства, и лечение в клинике было оплачено из государственного бюджета. Хотя, надо было признать, что доктор занимался Альбертом почти бескорыстно, потому что того мизера, что выделили на его лечение, хватило лишь на ежемесячную оплату палаты. Эмилия была удивлена этим фактом: ей казалось, что столь именитый историк, чьи книги и лекционные материалы находились во всех ведущих университетах мира, должен был зарабатывать приличные деньги. Но после приступов от него отвернулись все друзья и знакомые, он вылетел с работы. И если бы не помощь и протекция одного из бывших учеников, вряд ли бы Альберт оказался бы в руках Зингера. Читая ту часть документов, которая касалась жизни Авинье «в миру», Эмилия искренне восхищалась им: сирота, воспитывавшийся в одном из беднейших приютов в пригороде Марселя, он достиг невообразимых высот своим трудолюбием и жаждой знаний. Во всех отзывах о нем, которые были прикреплены к личному делу, постоянно говорилось о его упорстве, перфекционизме, невероятно широких познаниях во многих областях искусства, культуры, религии, о его прилежании и невероятной скромности. Эмилии очень хотелось почитать документы о течении его болезни, о первых симптомах –доктор Зингер жизнь Альберта описал точно, без лишних эмоций, но удивительно подробно. И доктор надеялась, что и с историей болезни ее коллега обошелся так же профессионально. Молодая женщина подошла к окну и задумчиво принялась поправлять занавески. Ей нравился её новый больной. Прошло четыре дня с официального знакомства с обеими его личностями, но приступы не повторялись, все это время Эмилия общалась с Альбертом. Ни одна из характеристик, данная профессору Авинье, не врала. О нем отзывались, как о необыкновенном светлом, добром и отзывчивом человеке. Наблюдая за ним в эти дни, доктор отметила его поистине детскую любознательность и абсолютно беззащитную доверчивость. Казалось, что он верил всему, что ему говорили, никогда не спрашивал о лекарствах, которые ему кололи– без лишних слов и гримас спокойно протягивал руку и лишь едва заметно хмурился при виде крови. Как он дожил до тридцати лет и остался таким… Эмилия вздохнула, подбирая нужное слово. Таким невинным. Он был настоящим ученым – какими их рисуют в комедийных фильмах: гений, не знающий, как собрать кофейный столик… Дэмиан был таким же: рассеянным, неаккуратным, вечно пребывающим рядом со своими картинами и проектами. Но он никогда не забывал о своих обязанностях: забить гвоздь – легко, но сначала закончить эскиз; повозиться с дочкой – конечно, но я заодно нарисую ее портрет; приготовить ужин – без проблем, но руки в краске… Эмилия прижала к щекам ладони, боясь, что не сможет сдержать слез. «Не следует ассоциировать Альберта с Дэмианом, они ведь совершенно не похожи. Но как же я хочу, чтобы они были похожи. Дэмиан, господи, зачем ты покинул меня!» - молодой женщине пришлось прикусить губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Она была в отчаянии. Она чувствовала, что лишь дочка, спавшая где-то в далеком доме на набережной, удерживает ее от страшного… Размышления Эмилии прервал торопливый стук каблучков. Неожиданно в кабинет забежала перепуганная до смерти Нелли – совсем еще молоденькая ночная медсестра. – Доктор, доктор, ваш больной! Эмилия спешно накинула халат и бросилась в палату Альберта. Она прибежала туда в тот самый момент, когда казавшийся таким хрупким, почти прозрачным из-за недоедания, профессор со звериным рыком оттолкнул от себя двоих здоровенных санитаров и встал во весь рост на кровати. Его рубашка валялась у окна, и закатное солнце охватило его фигуру багряным сиянием, окрасив бледную кожу в золотисто–красный цвет. – Доктор! Приношу вам свои извинения, что порчу вам чудесный вечер!– язвительно бросил он, отвешивая элегантный поклон. – Но как–то не прижился бедняжка Авинье в вашей клинике. Извините! Он улыбнулся, и доктор подавила судорожный вздох: сейчас перед ней был не просто человек безумный, а охваченный какой-то жуткой кровожадностью. – Локи! – Эмилия жестом остановила санитаров, яростно вскидывая голову и встречаясь с ним взглядом. – Вы должны понимать, что причиняя боль Альберту, калечите тело, которое служит вам… эм… транспортным средством. Будьте же благоразумны! - Благоразумен, говорите? Что же по - вашему благо для моего разума? Спокойно сдаться этому дрожащему мальчишке, который боится всего на свете? Или же, - его голос вдруг стал злорадным, - прятаться в башне из слоновой кости от своих воспоминаний и мира людей? Как это делаете вы, Эмилия. Никогда прежде собственное имя не звучало для Эмилии столь пленительно и пугающе, как будто чужое и зловещее. - Я считаю, что вы должны позволить мне помочь вам. Пациент ничего не успел ответить, лишь со страшным криком, как подкошенный, рухнул на смятые простыни и выгнулся в жуткой, противоестественной судороге, которая свела крючьями пальцы рук и ног. Он широко распахнул глаза, вспыхнувшие сапфировым светом. Эмилия подбежала к нему – в какой–то момент ей показалось, что он умер. Но едва её рука коснулась его шеи, лихорадочно ища пульс, больной дернулся и медленно, хрипло выдохнул. По его лицу струился пот, а на покрытых корочкой губах остались следы от зубов. Швы на спине разошлись, и жуткое кровавое пятно расползалось по простыне. – Не… прикасайся ко мне… – прошептал он и закрыл глаза. Его пальцы шевельнулись, словно он хотел прогнать её. Нелли уже приготовила перевязку, но испуганно пряталась за санитарами, которые держали наготове смирительную рубашку. – Сейчас вам сделают укол – и вы уснете. – Уберите от меня эти ваши иглы! – в его голосе явно промелькнули нотки страха. – Вам даже больно не будет, Локи. Я обещаю. – Чего стоят обещания смертной?.. – неожиданно он крепко схватил женщину за руку и подтянул к себе. – Ты многое обещаешь – и себе, и своей дочери, но не торопишься сдержать своего слова. Маленькая трусливая лгунья… Рука Эмилии не дрогнула, хотя сердце тяжело ухнуло и тошнота подкатила к горлу. – Альберт передает вам привет и очень сожалеет, что вы не почитаете дочке сказку на ночь, – слабый голос так и сочился ядом сарказма. – Неужели вы не хотите меня видеть, м? Или вам интереснее Альберт? - Почему на него не действует снотворное? – прошептала Нелли, с любопытством высовываясь из–за спины своих защитников. – Пресвятая Дева Мария, да он же одержимый!– девочка тут же принялась истово креститься. – Доктор Эмилия, давайте вызовем священника! Ой, мамочки! – Нелли, давайте сюда бинты и не городите чепухи! – отдернула её Эмилия, но все же в её голове тут же всплыли образы одержимых – многие были отголосками многочисленных фильмов, рассказывающих об этом явлении. – Этот человек болен, и не стоит… Она не смогла докончить предложение, потому что её больной, вцепившись в простыню, запрокинув назад голову, жутко, инфернально закричал. Это был абсолютно нечеловеческий крик. Он шел как будто отовсюду, отскакивал от стен и плясал на потолке, сползал на пол и разрывал Альберта – Локи на части. И вдруг этот крик сменился ехидным, злобным смехом, а маска боли превратилась в улыбку обезумевшего маньяка. – Ведь именно так ведут себя одержимые, да, Нелли? – он смотрел прямо на бедняжку, которая в ужасе сжимала крестик и таращилась на него. – А что еще делают одержимые? Боятся крестов? А мне они нравятся – особенно тот, что ты прячешь в ладошке. Святой воды? Ничем не лучше воды из фонтана. Молитв? Набор звуков и фраз – ничего больше! Но вам не нужно бояться. Мне ваши души не нужны, тупое стадо… Локи вдруг глубоко вздохнул, и Эмилия увидела, как расслабляется напряженное тело, как разжимается стальной захват его рук, как смягчаются черты его лица. Теперь она смогла освободить руку из его пальцев. Когда Эмилия, наконец, добралась домой, Катрина сидела на диване и уже засыпала. Девочка, видимо, собралась объявить матери бойкот и поэтому демонстративно прошлепала в детскую. Она была еще малюткой, но удивительно серьезной для своих лет и, кажется, задумала опекать маму. Но сегодня Кэтти была не в духе. – Не злись на меня. – Ты обещала! И не пришла!– кроха встала в дверях, грозно сверкая своими огромными шоколадными глазищами. – Я с тобой не разговариваю! – в своем ночном костюмчике с розовыми слониками она выглядела удивительно хорошенькой. – Ты меня не любишь! Произнося эту фразу, Катрина топнула ногой, и у Эмилии защемило сердце: до того малышка была похожа на своего отца: и неукротимым пламенем кудрей, и задорными ямочками на щеках, и упрямым своенравным характером. Кэтти была папина дочка… Видимо, у Эмилии заблестели глаза от слез, потому что Катрина тут же изменилась в лице и кинулась её обнимать. Девочка уткнулась в её коленки, обхватила руками и жалобно прошептала: – Мамочка, ну, не плачь… мамочка… я буду хорошей. Только не плачь… – и вдруг она сама расплакалась и тут же отвернулась от матери, не желая утешения, стыдясь своих слез. Наконец, уложив свое неугомонное дитя, Эмилия добрела до своей кровати и, сбросив туфли, свернулась на ней калачиком. Ноги ужасно болели – обычно после таких тяжелых дней Дэмиан осторожно снимал с неё чулки и, мягко втирая миндальное масло, массировал ступни. «Я люблю тебя и твои косолапые ножки, Милли!», – шептал он, проводя большим пальцем по колену. Эмилия подтянула к себе подушку и уставилась в окно. В этом году пышно цвели жасмин и лаванда – и сладкий аромат заполнил всю комнату. Мягкий ветер раздувал тонкие шторы, а по полу стелились белые лепестки опавших цветов. Дэмиан посадил эти кусты в год, когда родилась Катрина. В тот же год он покрасил их спальню в тепло–желтый цвет, а на стене нарисовал безмятежный сонный замок на берегу моря в окружении розовых кустов. Женщина подошла к стене и нерешительно провела рукой по шершавой поверхности. Слезы брызнули из глаз, и она сползла на пол. Ей нужен был её муж, её Дэмиан. Ничего не могло заменить его – ни работа, ни воспитание дочери, ни домашние хлопоты… – Дэмиан… – плакала она, чувствуя себя не старше собственной дочери. – Ненавижу тебя, ты обещал, что не оставишь меня! Ты обещал… и обманул меня… Неожиданно ей показалось, что чья–то рука коснулась её волос – пальцы осторожно запутались в растрепавшихся кудряшках, скользнули по шее и легко пробежали по спине. Она обернулась и испуганно замерла. Перед ней стоял её муж – точно такой же, как в день аварии: в белом льняном костюме, с розовой гвоздикой в петлице, он нетерпеливо взъерошивал свои волосы, пропуская сияющие пряди сквозь пальцы. Как же завораживали его руки! Эти белые руки были удивительными. Во-первых, они казались чрезвычайно изнеженными, безвольными, даже немного женственными, угадывались ровные ямочки, как у маленьких детей, но стоило этим рукам чуть-чуть напрячься – немного сжать воздух, собирая его в невидимый шарик, - и их наполняла могучая сила. Эти руки… Во-вторых, у него был такой своеобразный жест, которым Дэмиан привлекал внимание своих учеников в художественной студии: он приподнимал открытую ладонь, словно протягивая руку каждому, кто захочет пойти за ним, и слегка шевелил пальцами, удерживая невидимые нити, которые поворачивали детские головы к нему. – Милая, поднимайся с пола, ты простудишься, – с улыбкой проговорил Дэмиан. – Ты что–то совсем расклеилась, а это никуда не годится, – он всегда говорил с ней так, когда хотел заставить делать то, что ему нужно, протянул руку и поманил к себе этим завораживающим жестом. С детским всхлипом Эмилия вскочила с пола и кинулась к нему, в его теплые, успокаивающие объятия. Едва его руки сомкнулись на её спине, едва его терпкий запах – смесь табака и лимонных пастилок, которые он так любил, – окутал её, все страхи и переживания прошедших часов улетучились. Он проводил её к кровати и заботливо укрыл её шалью. Эмилия смотрела на него сквозь пелену слез, застилавшую глаза. Но теперь это были слезы радости. – Ты же снишься мне? – Конечно, милая. Но это не значит, что я не могу успокоить тебя, – его мягкие губы коснулись её щеки. – Тебе надо ложиться спать, иначе доктор потребуется тебе. – Господи, если я тебя вижу, то мне доктор просто необходим…Не уходи! Дэмиан, не уходи! – она вцепилась в его руку, притягивая к себе. – Почему ты не снился мне раньше? Ведь целый год прошел! – Ты ведь не слишком хотела меня видеть – до сих пор не простила мне этой нелепой смерти? У тебя есть все причины сердиться на меня, – шутливо заметил мужчина и легко смахнул с её щеки слезинки. – Мне пора. – Нет, не уходи! – Эмилия прижалась мокрой щекой к его руке и осторожно поцеловала теплую ладонь. – Останься еще на минуту. Я чувствовала, знала, что сегодня что-то случится. Но что могло бы… Но пришел ты, ты! Дэмиан, любимый, прошу, пожалуйста... Дэмиан, не уходи. - Я бы рад остаться, милая. Как бы я хотел, - грустная тень тронула его губы, и он слегка покачала головой. – Я тоскую по тебе каждый день, каждую минуту. Я хочу быть рядом с тобой, но могу лишь бестелесным ветром касаться тебя, целовать нашу дочку. Я – тень, Милли, отпусти меня. И продолжай жить. Эмилия потянулась к нему, касаясь дрожащими пальцами его щеки, а потом порывисто схватила за руку, вцепившись ногтями в теплую плоть. – Жить? Без тебя… Я не могу! Как странно ты пахнешь – водяными лилиями, илом… ты пахнешь водой…Почему ты пахнешь водой? – Моя маленькая фантазерка! – Дэмиан высвободил руку и, наклонившись, поцеловал жену. Ах, что это был за головокружительный поцелуй! Эмилия растерялась – её нежный, деликатный, несколько неловкий муж никогда не целовал её так прежде. Но этот поцелуй затягивал её в какую–то жуткую, манящую пучину, облепляя все тело тяжелым саваном. Молодая женщина резко открыла глаза, чувствуя, как тело сковывает убийственный холод. Было раннее утро и уже начинало светать. На улице только что пошел дождь, и влажный воздух пробрался в комнату. Эмилия выглянула в окно. От самого её дома, вниз по улице, мягко стелился зеленоватый туман, слегка позолоченный первыми рассветными лучами. Эмилия едва смогла встать: ноги не слушались, все тело налилось какой-то болезненной тяжестью. Она добралась до ночного столика и рухнула в кресло. Как странно чувствовала она себя – словно все еще находилась во сне, но голова была ясной, дышалось легче. За прошедший год Дэмиан и вправду ни разу ей не приснился, хотя она и думала о нем постоянно, мучаясь и ночью, и днем. Ночной его визит принес молодой вдове что-то вроде облегчения, хоть и не спокойного. Она налила в стакан чай и сделала несколько глотков. Чай пах болотным илом…