Melancholy requiem

Сейчас. 04 ноября, 10:46 утра. Убежище «Тауэр», штат Джорджия.

Дэрил понял, что начал привыкать к новой жизни, когда перестал испытывать радость от регулярной возможности принять горячий душ. В первые дни это по-настоящему удивляло его, но спустя два месяца проживания в Тауэре многие вещи стали восприниматься, как должное: наличие еды, необходимых медикаментов, теплой одежды и алкоголя, в конце концов, - для большинства людей, живущих здесь, все это уже не привилегии - а норма жизни. Он зашел в ванную комнату, несколько раз убедившись в том, что дверь плотно закрыта на шпингалет. Обычная предосторожность, вошедшая в привычку. В доме, где он жил, находилось еще двадцать семь человек: семейство Олмудов, обремененное пятью неконтролируемо орущими детьми, имело в своем распоряжении целую спальню; в двух оставшихся комнатах проживали еще шестнадцать человек, а сестры Эллоус вместе со своей пожилой матерью заняли гостиную на первом этаже. Слишком много людей. Дэрил старался избегать их общества. Ни для одного из жителей дома это не стало ударом. Они и сами боялись общаться с Диксоном, считая его угрюмым и раздражительным снобом. Пусть это и служило сигналом к тому, что все в городе возвращается на свои места, Дэрилу больше нравились те времена, когда за необходимые удобства нужно было бороться. Стены Тауэра обеспечили сорока двум тысячам человек комфортную жизнь в полной безопасности, а люди почувствовали, будто мир обрушился им на голову, и начали страдать от депрессий. В церкви даже открылся клуб «Жизнь с чистого листа», и обезумевшие горожане тащились туда, в поисках ответа на главный вопрос: что делать со своей жизнью дальше? Раньше ни у кого не было времени спрашивать себя об этом. Диксон прокрутил кран, подставил лицо под струи горячей воды и неподвижно простоял до тех пор, пока его мысли не привились в порядок. Гудение в голове никуда не исчезло, но, по крайней мере, он перестал испытывать общую слабость, вызванную тяжелым похмельем, и был рад этому. Кусок мыла, зажатый в его руке, пахнул хвоей. Дэрил закрыл глаза, не сумев отстраниться от внезапно возникшего ассоциативного ряда воспоминаний. Ему почему-то вспомнился момент, когда он впервые услышал о «болезни». Это произошло, когда он проходил трехнедельное обследование в карантинном центре. По правде говоря, это было очень беспокойное время. Доктор Холлис, неопрятная блондинка лет сорока, проводила с ним часовые беседы каждый день на протяжении всей первой карантинной недели, чтобы по окончании медицинской консультации поставить в его личном деле очередной штамп «не представляет угрозы». Ее целью было оценить психическое здоровье Диксона и удостовериться в том, что от всего пережитого у него не поехала крыша. Доктор Холлис была одной из тех немногих счастливиц, которые не выходили за пределы Тауэра с самого начала его основания. Ей вряд ли доводилось убивать людей, она не теряла близких и, поддавшись общественной пропаганде, эта женщина имела весьма скудное представление о том, что на самом деле происходило вне стен убежища. Она смотрела на Диксона, как на неотесанного дикаря, а он в ответ считал ее заносчивой сукой. Однажды, избегая прямого ответа на ее очередной дурацкий вопрос, Дэрил съязвил, что предпочел бы ее обществу сотню ходячих мертвецов. Доктор Холлис тогда пропустила его злую шутку мимо ушей и с издевкой посмотрела на него из-под стекол затемненных очков: «Вы разве не знаете? Так называемые вами «мертвецы» - просто больные люди, и это уже доказано. Мы предпочитаем использовать термин «зараженные», поскольку уверены, что это можно лечить». Если бы Дэрил только мог, он бы, не задумываясь, взял с собой Бет и покинул Тауэр в ту же минуту. Он был сбит с толку, в какой-то степени напуган и не имел ни малейшего понятия о том, что доктор Холлис говорила чистую правду – это действительно было болезнью. Он слишком много времени провел, шастая по лесам в компании Бет Грин, и не мог ничего знать о Бапси Паркинс – одиннадцатилетней девочке, ставшей символом надежды для всех жителей убежища Тауэр. Она была далеко не единственной ходячей, которая умерла «естественной биологической смертью» в здании лабораторного центра, но именно ее случай впервые огласили по радионовостям. Она умерла на сорок шестой день после своего обращения; при вскрытии температура ее тела составляла двенадцать градусов, учитывая, что в смотровой комнате, где ее содержали, отметка падала чуть ниже нуля. Ее мышечная ткань и кожный покров находились в стадии разложения, но жизненно важные органы, защищенные толстой мембранной пленкой, оказались почти невредимыми – она покинула этот мир, испытывая непередаваемое чувство боли. Бапси Паркинс была жива с самого начала своего обращения. Осознание этого, потрясло сознание людей. Ходячие умирают! Потом о подобных случаях передавали каждую неделю, но спустя несколько месяцев это перестало кого-либо удивлять – горожане уже нашли свою героиню в лице одиннадцатилетней девочки, весть о смерти которой вселила в их сердца надежду. Дэрил содрогнулся от неприятных мыслей. Ему не удавалось свыкнуться с тем, что все ходячие, которых он убивал, на самом деле были неизлечимо больными, но все же живыми людьми. Он думал о том, что по ту сторону трехметровой стены все было намного проще.

***

Тогда. 23 мая, 01:13 ночи. Лес в западной Джорджии.

Теплая майская ночь. Старая охотничья вышка, расположенная на опушке леса, служила для них укрытием в течение последних четырех дней. Это было самое безмятежное и спокойное время, выпавшее на долю Бет и Дэрила, за все время беспрерывных скитаний. По правде говоря, жизнь на этой вышке – лучшее, что случилось с ними с тех пор, как они отбились от группы. Теплый воздух был наполнен запахами древесной коры, еловых веток и влажной опавшей листвы. Огонек от зажженной свечи, разгоняя ночной мрак, выплясывал беспокойный танец, прогибаясь под порывами легкого ветра, пробирающегося через незастекленное окно. Тихо. Ни одной живой души в районе нескольких миль. Они в полной безопасности. Дэрил сидел на самодельной скамейке, прижавшись спиной к деревянной стене, а Бет, скрестив ноги по-турецки, уселась на полу, так близко, что, что при каждом неосторожном движении, ее плечо касалось его колена. Они ужинали солеными крекерами, с обеих сторон покрывшимися зеленоватым пушком плесени, делили одну пару наушников на двоих и слушали Дэвида Боуи, альбом которого бесчисленное количество раз был поставлен на повтор на том старом дисковом плеере. Грин любила музыку. Она выглядела счастливой в те моменты, когда ей удавалось найти в одном из заброшенных домов диски со сборниками песен или записи аудиокниг. Дэрил никогда не одобрял это, считая использование плеера пустой и бессмысленной тратой батареек, однако той спокойной и тихой ночью он был несказанно рад ее непрактичности. Боуи пел про то, что произошло когда-то давно: о людях-кошках, о зеленых глазах и внутреннем пожаре, который гасят при помощи бензина. Диксон, чувствуя, как по коже пробегают мурашки, боялся поддаться сантиментам настолько, чтобы попытаться найти в его словах скрытый смысл. Музыка и так вызвала в нем слишком много противоречивых чувств. Красивая девушка сидела у его ног, и непринужденность атмосферы вызвала в нем тайную радость, когда он случайно посмотрел в ее сторону. Дэрилу это не понравилось. Он отвел взгляд, уставившись куда-то в пустоту, и постарался прогнать мимолетное наваждение, размышляя над тем, сколько дел ему предстоит совершить завтрашним днем. Ни одной свободной минуты с самого утра – и осознание этого заставило его почувствовать облегчение. Завтра не будет времени забивать себе голову всякой непотребной чепухой. - Мы часто слушали эту песню с Мэгги, - Бет грустно улыбнулась, не отрываясь глядя на пламя свечи. Поняв, что надежды нет, она теперь редко говорила о семье, стала задумчивой, постоянно витая где-то в облаках. Дэрил был слишком занят, обеспечивая им безопасность, и упустил момент, когда она начала уходить в себя. Он пытался убедить себя в том, что это нисколько его не беспокоит. – Я бы хотела, чтобы воспоминания о сестре ассоциировались меня с чем-то другим, но слова из этой песни звучат в моей голове всякий раз, когда я вспоминаю о ней. Помню, когда она только вернулась из колледжа, мы заперлись в моей комнате, слушали пластинки и говорили всю ночь напролет. Обо всем подряд…. Тогда разговоры ни о чем еще имели смысл. - Это было давно, - Дэрил равнодушно пожал плечами. Он не мог понять глубину той милой, невинной сентиментальности, которой прониклась его компаньонка. Он не любил попусту трепать языком. В далеком прошлом бесполезный треп едва не стоил ему жизни. Это было давно, еще до тех времен, когда все, кого он любил, превратились в живых мертвецов. Однако свой жизненный урок он все же усвоил. - С тех пор многое перестало иметь смысл. Бет посмотрела на него все с той же грустной улыбкой, и Диксон понял, что в этот момент выглядел в ее глазах полным мудаком. - Ты так спокойно говоришь об этом, - сказала она, и в ее голосе одновременно прозвучал ужас и неприкрытая зависть. – Как тебе удалось смириться? Я имею в виду, что ты убил своего брата, и… - Это был уже не Мэрл, - резко отчеканил Дэрил. Слова Бет привели его в состояние тихой ярости. Да что она вообще знает о нем? Изнеженная папенькина дочка! За какое чудовище она его принимает? Не было ни дня, ни одной свободной минуты, чтобы Диксон не думал о том, что ему пришлось совершить. Он не оставил ни одного живого места на лице собственного брата, раздробив его череп охотничьим ножом. Это невозможно просто так выкинуть из головы. Он видел перед собой окровавленное лицо Мэрла каждый раз, когда закрывал глаза. Теперь была очередь Грин чувствовать себя неловко. Ей очень хотелось, чтобы ее голос не дрогнул. - Я понимаю, что у тебя не было выбора. Просто я хотела сказать, что не смогла бы поступить точно также, если бы Мэгги или папа обратились. Она почувствовала, что залилась румянцем, вспомнив о том, как сильно разозлилась, когда Дэрил обозвал одну ходячую тупой сукой. Она сказала ему, что не хочет, чтобы к ней относились также, когда наступит и ее черед бродить по земле в обличии ожившего мертвеца. Он тогда назвал ее глупой, а Бет впервые в жизни захотелось кого-нибудь ударить. - Я и не сомневался в этом, - холодно ответил Диксон, желая, чтобы его слова задели чувства Грин как можно глубже. Она разворошила старые раны, напомнив ему Мэрле. Ему хотелось довести ее до слез. Для этого только и всего нужно было сказать правду. Дэрил знал, что в решающий момент Бет не сможет постоять за себя. Даже несмотря на то, через что ей пришлось пройти, она все еще терзалась сомнениями. Какая-то ее часть до сих пор считала, что убийство ходячего равносильно убийству живого человека. Диксон злился на нее из-за этого, потому что видел огромную разницу между людьми и голодными тварями, готовыми сожрать любого, кто окажется у них на пути. К его удивлению Грин не заплакала. Он видел, как заблестели ее глаза при свете свечи, как она растянула уголки губ в мягкой доброжелательной улыбке, и поежился от неприятного предчувствия, поразившего его сознание подобно сквозному выстрелу. - Знаешь, я и тебя не смогу убить, обратись ты ходячим, - сказала Бет. - Не говори глупостей. У тебя не будет выбора. - Неправда, я всегда смогу убежать, к примеру. - А если бежать будет некуда? - Хочешь сказать, что загонишь меня в угол? - Всякое может случиться, - ответил Дэрил, представив себя в облике ходячего, и беззащитную белокурую девушку, растерянно стоящую на расстоянии вытянутой руки от него. Эта мысль заставила его скривиться. – Если все пути будут отрезаны, что ты сделаешь тогда? Бет пожала плечами. - Не знаю. Я, правда, не знаю, что бы сделала. Наверное, растерялась бы. Ты и сам мог догадаться. - Действительно, мог бы, - сухо сказал Диксон, едва сдерживаясь от того, чтобы не наговорить всяких гадостей касательно ее ума. - Ты серьезно не догоняешь, что это может стоить тебе жизни? Грин посмотрела на него, и в ее взгляде проскользнуло нечто неуловимо особенное, что вынудило Дэрила почувствовать себя неловко. Она выдержала недолгую паузу и рассмеялась. - Успокойся, этого может и не случиться. В любом случае я умру раньше, и именно тебе придется жить с этим, - когда осознание смысла собственных слов посетило ее, Бет перестала смеяться и отвела взгляд в сторону, пытаясь спрятать внезапно покрасневшие глаза. Это была самая неловкая пауза из всех, что им удалось испытать. Боуи пел про то, что произошло когда-то давно: о закипающей крови, о сердце, у которого нет возраста, о пульсации ночи, сравнимой с чумной болезнью. Дэрилу показалось, будто все его внутренности скрутились в морской узел. Бет расплатилась с ним той же монетой, сказав чистую правду. Он хотел внушить себе, что ее смерть будет вполне предсказуемой, но затаившийся ужас заставил его сердце пропустить удар.