Melancholy requiem

Сейчас. 04 ноября, 14:15 пополудни. Убежище «Тауэр», штат Джорджия.

На часах было пятнадцать минут третьего, когда Бет, запыхавшись, в очередной раз прокрутила педали велосипеда, повернула направо, миновав продуктовый магазин, и выехала на пустую заасфальтированную дорогу, серая полоса которой, не сворачивая, вела через аллею к зданию протестантской церкви. Парковая зона была тиха и практически безлюдна; вокруг – ни души, не считая одного велосипедиста промчавшегося ей навстречу еще в самом начале пути. Бет ездила этой дорогой много раз. Она знала, что здесь безопасно, но чувство саднящего волнения понукало ее с неистовой силой прокручивать педали; как бы быстро она ни ехала, у нее не пропадало ощущение того, что кто-то дышит ей в спину; как бы ни был чист воздух вокруг, ей повсюду чуялась тлетворная сладость. Она не видела в этом проблемы. В Тауэре каждый по-своему лишается рассудка. Все это начиналось постепенно, бессимптомно, периодически накатывая волнами беспричинной тоски. Бет говорила Мэгги, что с ней все в порядке и ее ничего не тревожит, но ногти на ее руках, обгрызенные почти до мяса, говорили совсем о другом; Бет говорила, что с ней все в порядке и она отлично высыпается на прогибающемся пружинном матрасе, но темные круги под ее глазами становились отчетливее день ото дня; Бет говорила, что с ней все в порядке и она рада, что не потеряла усидчивость на школьных занятиях, но все чистые листы в ее тетради были давно изрисованы изображениями разлагающихся мертвецов. Ничего не было «в порядке». Бет назначили курс лечения еще во время обследования в карантинном центре, когда доктор Холлис, занимающаяся оценкой ментального здоровья вновь прибывших, увидела белые бугристые шрамы пересекающие ее левое запястье. Она помнит, как сильно расстроилась тогда, считая это решение несправедливым; помнит, как рассказала Дэрилу о диагнозе, поставленным доктором Холлис, и о том, как внезапная злость изменила его лицо, когда он сказал, что их прибытие в Тауэр было ошибкой. Бет помнит, что тогда впервые испытала стыд за него. Это была их первая неделя нахождения в Белой комнате – месте, где яркий свет ламп не гаснет даже по ночам; там, за стенами из толстых непробиваемых стекол, коротали свой карантинный срок еще около тридцати беженцев, недавно доверивших свою жизнь и безопасность высоким стенам убежища; там Грин наконец-то нашла свою сестру, точнее наоборот – это Мэгги, ежедневно проверяющая списки вновь прибывших, смогла ее отыскать и выбить пропуск на короткое десятиминутное свидание, позволяющее им видеть друг друга по разные стороны стеклянной стены. Встреча с сестрой окрылила Бет. Она тогда еще была полна надежд, а вновь обретенные чувства надежности и счастья затмили ей разум, поэтому сомнения Дэрила стали для нее непонятными. «Мы столько времени потратили на поиски и в итоге нашли место ничем не лучше Вудбери», - тихо сказал он, опасаясь быть услышанным другими, не внушающими ему доверия, людьми. В его голосе отчетливо различалось беспокойство – он не находил себе места, находясь взаперти. Бет помнит, как сильно ее задели эти слова. Она подумала, что Дэрил начал превращаться в труса, хотя сейчас стало понятно, что у нее самой, уставшей жить в постоянном страхе, просто не хватало смелости даже допустить мысли о том, что в Тауэре могло быть небезопасно. Она рассмеялась Диксону в лицо, чем немало его смутила: «Можешь бежать обратно в свой лес, а я не упущу своего шанса начать жить сначала». Она была не в себе. Теперь Бет знала это наверняка, но в тот момент ей обуревала злоба и он был никем в ее глазах, но все же она испытала стыд за сказанное, когда увидела непонимание во взгляде Дэрила. Ее мысли были рассеяны и пусты; она бесцельно слонялась по Белой комнате, разговаривала с людьми, лиц которых уже и не помнит, шутила, делилась с ними своими ожиданиями и страхами. Диксон весь день просидел на кушетке с открытой книгой в руках, но Бет заметила, что он смотрит куда-то в пустоту, лишь изредка перелистывая страницы. Он был словно на иголках. Так наступил вечер. Слепящий свет Белой комнаты не давал ей покоя; и несколько позабытый страх надавил на нее с новой силой. «Дэрил», - сказала она, осторожно присаживаясь на кушетку рядом с ним; пружины старого матраса протяжно скрипнули под весом ее тела, и Бет покачала головой, испытывая неуместное смущение. - «Может ли все быть, как раньше? Для нас?». Она дотронулась пальцами до его руки, в надежде, что он обнимет ее, как делал это всякий раз, когда она искала в нем поддержку, но ладонь Диксона заметно вздрогнула, прежде чем он довольно поспешно избавился от тяжести ее мимолетного касания. «Все будет так, как захочешь ты», - ответил он, и тень легкой улыбки, появившейся на его лице, способна была все загладить, но его ожесточенный взгляд больше не выражал ничего. Бет помнит, как сильно ужаснулась, когда поняла, что если все будет так, как захочет она, то «как раньше» уже никогда не наступит. Еще пятьдесят ярдов пути – она отчетливо видит белую черепичную крышу церкви за верхушкой раскидистого клена; трава вокруг пожелтела, листья опали с деревьев и теперь утопали в сырости ноябрьских луж; воздух влажный с горечью осенних ароматов вызывал болезненную ностальгию. Совсем близко. Каждый понедельник и четверг – обязательное посещение собраний церковного клуба «Жизнь с чистого листа», где люди на протяжении двух часов рассказывают о своих проблемах: о страхе перед смертью и еще большем ужасе перед предстоящими годами жизни в месте, где больше не нужно обороняться; они говорят о вирусе, о несбывшихся мечтах, о планах на выходные и любви, которую многим посчастливилось найти в стенах убежища, – ничего важного или имеющего смысл в рамках развернувшегося апокалипсиса. Теперь, когда все перестали посвящать большую часть своего времени поисками пропитания, пресной воды и безопасного ночлега, они вновь начали чувствовать себя потерянными для этого мира. Каждый умник в Тауэре считал своим долгом убедить остальных в том, что из-за ужасов пережитого у него началась депрессия. Бет любила и ненавидела эти собрания одновременно. Она оставила велосипед на велопарковке и свернула во внутренний дворик, желая попасть в церковь с запасного входа, как делала это всегда, когда приходила позже назначенного времени. Тимоти, младший сын преподобного Элиота Тейлора, был занят расчисткой листьев в саду; Бет узнала его по зеленой куртке с кожаными заплатками в районе локтей, которую он надевал поверх выцветшего джинсового комбинезона, выходя на улицу. В груди от чего-то похолодело. - Бет, - он улыбнулся чуть смущенно и положил грабли на землю, показывая, что может выделить для нее несколько свободных минут, - привет! Она издали помахала ему рукой, не посчитав нужным улыбнуться в ответ, и ловко преодолела путь в семь ступенек, оказываясь на крыльце. - Здравствуй, Тимоти. - Подожди! – вскрикнул Тейлор-младший, когда ее рука торопливо коснулась дверной ручки. Он сделал несколько шагов ей навстречу, но остановился на расстоянии пары ярдов от церкви, боясь, что Бет может улизнуть за дверь, если он подойдет слишком близко. - Нам нужно поговорить. - Не сейчас. Я опаздываю на собрание клуба. - Ты теперь всегда опаздываешь. Скажи, это специально для того, чтобы не пересекаться со мной? - Нет! – воскликнула Бет и, будучи уязвленной точностью его предположения, виновато улыбнулась, пытаясь преодолеть смущение. – Вовсе нет. Просто сейчас действительно не самое лучшее время для того, чтобы поговорить по душам. Если я задержусь еще ненадолго, то мне достанется от сестры Клодии. Ты же знаешь, она всегда недолюбливала меня, а после того как она увидала, что мы с тобой… - неловкие воспоминания заставили ее оборваться на полуслове. Она зарделась и опустила глаза, издав короткий глупый смешок. – В общем, мне действительно лучше не задерживаться. - О, ради бога, никто и не заметит этих пяти минут, которых я прошу, - Тимоти приблизился к ней еще на три шага; на четвертом он развел руками в примирительном жесте, чувствуя себя глупым и униженным в ее глазах. – Пять минут, Бет, пожалуйста. Грин бросила долгий, полный тоски взгляд на дверь, затем – на Тейлора-младшего, желая оттянуть момент вынужденной капитуляции. - Минута, - наконец сказала она. Три недели назад, когда Тимоти поцеловал ее, все это выглядело правильным. Собрание в клубе закончилось, и Бет решила остаться в церкви для того, чтобы помочь преподобному Тейлору и трем его сыновьям: нужно было убрать в складскую комнату стулья, которые обычно ставили в большой круг перед началом каждого группового занятия; следовало вымыть пол, поменять свечи в канделябрах и избавиться от застывшего воска. Ее никто не просил, но Бет чувствовала себя обязанной Элиоту Тейлору за то, что он, оценив ее талант, разрешил ей петь в церковном хоре. Несмотря на то, что вместе с репетициями это занимало не больше десяти часов в неделю, работа в церкви считалась очень значимой и трудной, поскольку религия стала важной частью жизни для горожан, и во время воскресных служб в этих стенах было не протолкнуться. Бет была в состоянии еженедельно оплачивать себе дорогостоящие школьные занятия, и администрация города сократила для нее и еще нескольких десятков учащихся количество рабочих часов почти вдвое. Но благодаря пению в хоре, который считался официальной работой, за которую она даже получала минимальное жалованье, у Бет навсегда пропала необходимость работать где-нибудь на улице, расчищая от завалов очередной захваченный от ходячих квартал. Три недели назад, когда Бет поцеловала Тимоти в ответ, она не думала о чувстве вины, которое впоследствии будет ее тревожить. Когда работа была закончена, был поздний вечер, и преподобный Тейлор предложил ей разделить скромный ужин в кругу его семьи. Бет согласилась, поскольку это был хороший повод задержаться подольше в церкви, но так не притронулась к тарелке восхитительно пахнущего супа из рыбных консервов, не желая объедать и без того небогатую семью священника. После ужина, когда все начали готовиться ко сну, Тимоти вызвался провести ее домой. Бет не возражала, поскольку это был хороший повод остаться с ним наедине. Начало октября. Ночи тогда были еще теплыми, и Тимоти предложил ей остаться на какое-то время в живописном яблоневом саду, находившемся во внутреннем дворике рядом с церковью. Бет согласилась, потому что находила в его обществе приятное утешение. Она хорошо общалась с ним на протяжении месяца; у них были схожие взгляды на жизнь: они любили одни и те же фильмы, читали они и те же книги когда-то и имели общее убеждение о том, что жизнь в Тауэре – бесценный шанс, данный далеко не каждому. Они почти не говорили в ту ночь. Мысли Бет были обременены воспоминаниями и горьким сожалением о прошлом, а Тимоти сидел рядом и деликатно молчал, понимая, что не сможет избавить ее от тоски при помощи слов. Было почти до головокружения неловко, когда он осмелился взять ее за руку; Бет с отчаянием утопающего обхватила его ладонь холодными пальцами, пытаясь найти в нем поддержку, но вскоре разочарованно поняла, что не чувствует ничего. Это было неловко вдвойне. Она бы хотела, чтобы Тимоти понравился ей. Он бы мог ей понравиться хотя бы потому, что у него было совсем еще мальчишеское лицо без признаков щетины, черные волосы и глаза, смотрящие на мир чересчур наивно; за то, что его акцент не был таким южным и за то, что он, наверное, был слишком труслив для того, чтобы думать, будто в Тауэре им может грозить опасность. Когда Тимоти поцеловал ее, Бет не сопротивлялась, радуясь новой возможности почувствовать хоть что-то. Однако, вскоре она поняла, что его губы не вызывают у нее приятных ощущений, хотя и отвращения как такового не было тоже, поэтому она решила быть терпеливой. Откуда ей было знать, что все это бесполезно? Откуда ей было знать, что в это время из церкви выйдет сестра Клодия для того, чтобы вынести рыбные кости для двух бродячих котов, взявших моду ошиваться неподалеку? Встревоженная посторонними звуками, сестра Клодия посветила фонариком между деревьями в саду, и электрический свет представил ее глазам мужской и женский силуэты, целующиеся под раскидистой яблоней. Она назвала их обоих бесстыдниками и сказала Бет уходить с территории церкви. Жутко неприятный случай, не оставляющий после себя ничего, кроме стыда на следующее утро. - Всего минута? – разочарованно спросил Тимоти. – Ладно, думаю, мне хватит. Я всего лишь хотел сказать, что тебе не нужно избегать меня. Я ведь не сделал тебе ничего плохого. - Верно, не сделал, - тихо повторила Бет. - Тогда почему ты не хочешь говорить со мной? Я думал, что нравлюсь тебе, но после того случая в саду, - он деликатно обходил наболевшую тему, но голос его теперь звучал теплее, чем раньше, - ты словно замкнулась в себе. Я не понимаю. Это все из-за того парня, да? - Кого? - Парня с чердака, за домом которого ты следишь каждый вечер. - Ничего подобного. - Мой старший брат живет в доме напротив. Он говорит, что ты часто бываешь в его районе, и все время останавливаешься, если видишь, что на чердаке горит свет. Часами смотришь в окно, несмотря на мороз и ветер. - Я не слежу за ним, - Бет покачала головой, пытаясь оправдаться. Ей стало, вдруг, так стыдно, так обидно за тайну, которую Тимоти без труда разгадал. Она уселась на ступеньки, в растерянном жесте разводя руками. – Я не слежу за ним, - повторила она. - Послушай, это неважно. Почему бы тебе просто не зайти в дом? - Не могу. Дэрил говорит о вещах, которые меня пугают: о том, что это место не такое, каким кажется, о слухах, которые ходят про лабораторный центр. Он говорит, что Тауэр опасен, и с тех пор как мы попали сюда, я знала, что рано или поздно он захочет уйти. И я боюсь, что если зайду к нему в дом, он попросит меня сбежать вместе с ним, и я смогу согласиться. - В таком случае тебе действительно лучше держаться от него подальше. - Я знаю, - сказала Бет, а затем тяжело вздохнула, пожаловавшись. – Тимоти, я не хочу идти на это собрание. - Без проблем. Я поговорю с отцом, и он заставит сестру Клодию вписать твое имя в бланк посещений. - Спасибо. Осмелев, Тимоти подошел ближе и уселся на ступеньки рядом с ней. - Не нужно жить прошлым. Уж если конец Света научил меня чему-нибудь, так это тому, что жизнь слишком коротка для сожалений. Бет взяла его за руку и печально улыбнулась. - Наверное ты прав.