И забудется боль, и надежда вернётся...

Под прозрачным куполом лампадки дрожит лепесток яркого пламени, обжигающим расплавленным золотом увенчанный по краям. И разительно от этого язычка света отличается пустота в стеклянном взгляде голубых глаз, неотрывно уставившихся на заключённое в искусную хитро́ продуманную клетку живое тепло. Фили остаётся недвижимым даже тогда, когда после тихого вежливого стука в комнатку заглядывает Оин: лишь спустя мгновение молодой гном отводит взор и пару раз моргает, стараясь скорей прогнать мешающееся яркое пятнышко. Лекарь раскладывает на столе баночки и колбочки, примочки, чистые тряпицы, наливает из кувшина воды в бадейку и оборачивается к принцу, молчаливо застывшему на кровати. - Ваше Высочество, рубаха. Фили покорно стягивает с себя через голову верх и смотрит куда-то в сторону, пока Оин снимает с его груди старые повязки и накладывает новые. Старший наследник научился не вздрагивать от прикосновений к ранам и глубоким царапинам на истощённом измученном теле, помимо всего прочего разукрашенном синяками всевозможных оттенков. А уж стыд за последующее действо из принца выжгли давным-давно, насильно и с дикой болью. Оин возвращается к столу, в то время как молодой гном растягивается на животе, чтобы приспустить с себя штаны. Когда возня позади затихает, лекарь с баночкой в руках приближается к постели. Мозолистая тёплая ладонь ложится на приподнятые бёдра старшего наследника, мягко приказывая их опустить. - Простите… Фили вжимается пахом в кровать и прячет лицо в подушке, зажмурившись и стиснув зубы. Он проклинает себя, свою сломленную пыткой – одной на всех тварей – гордость и обнажённость позора и поруганной чести. Проклинает въевшуюся в сознание привычку подставляться. Подставляться даже тогда, когда всё уже кончилось. Подставляться даже под бережные руки лекаря, требующие от него вовсе не этого. - Вы что-то сказали? Глуховатый Оин склоняется чуть ниже к принцу, но ответа так и не дожидается. Смазанные прохладной мазью пальцы старика ловко и осторожно начинают скользить меж покрытых царапинами ягодиц, и Фили, тихо заскулив от боли, вновь невольно подаётся бёдрами назад. На этот раз лекарь его не останавливает – своим движением старший наследник помогает увидеть ужасающую взгляд картину целиком и правильно нанести мазь. Но глаза старика, как и в предыдущие визиты, вновь заволакивает жалостью. Орки не щадили Фили, правда, и совсем уж загнуться от боли не давали. Время от времени тело принца, видимо, подвергалось попыткам остановить кровь и хоть немного подлечить раны. И всё равно, впервые посетив по приказу Торина старшего из спасённых братьев, лекарь на мгновение застыл в ступоре, не зная, как подступиться к сплошной кровавой ране между его ног. - Ну, вот и всё на сегодня… - Спасибо, Оин. Молодой гном, морщась от боли, осторожно вытягивается на кровати с помощью старика, чьи чудодейственные мази потихоньку заживляют раны. Скоро затянутся и самые страшные, все, кроме одной. Той, что в душе у принца. - Доброй ночи, Ваше Высочество. Я зайду к Вам утром. Фили кивает лекарю и провожает его спину взглядом, после чего с тяжёлым вздохом вжимается щекой в подушку. В Эреборе, родном доме, гному теперь всё кажется чужим и непривычным: чистота, тишина, забота и внимание. Правда, по ночам принц просыпается в холодном поту, дрожа и тараща в темноту глаза. Очередное унижение, испытанное им во сне, как обычно отзывается в паху: орки долгие месяцы развлекались с его телом, насилуя волю и внутреннюю гордость. И однажды своего добились, глумливо рыча и визжа над покорно прогнувшимся молодым гномом, с чьих губ сорвался стон тесно переплетённых боли и наслаждения… Они сломали Фили – сделали с ним то, что не вышло сотворить с его дядей. И позор этот, осознание собственной слабости подкосили принца. Жуткую боль первых месяцев плена и отчаянные слёзы, которые старший наследник был не в силах сдержать, размыло в кровавой пелене мучительного удовольствия. Молодой гном не подозревал, что его тело будет способно на такое предательство, но с каждым разом граница врождённого упрямства и непокорности стиралась, и однажды Фили стало попросту всё равно. В отдалённой пещере ли, на глазах у остальных рабов, в сером полумраке или при ярком свете факелов – ничто не имело значения, кроме приносящей удовольствие боли. Даже если потом приходилось корчиться в три погибели на полу своей крошечной сырой камеры, приходя в себя и чувствуя, как с каждым мгновением тело прошивает более сильный и мучительный разряд, перебираясь с позвонка на позвонок, перетекая из мышцы в мышцу, разливаясь под горящей огнём кожей. Говорят, гномы не подвержены болезням, но Фили постоянно бросало то в жар, то в лютый холод, и часто, словно в бреду, стирались рамки времени. Даже образ младшего брата, единственное, за что ещё мог цепляться старший, обращался в дым и, рассеявшись, оставлял Фили совершенно одного в кромешной пустоте. С трудом приподнявшись на локте, принц задувает язычок пламени в лампадке и обессилено откидывается обратно на подушку, уставившись в никуда, в непроглядную черноту вокруг. Грудь сдавливает от молчаливого рыдания, и Фили, смежив ресницы, чувствует, как по щекам катятся тёплые слёзы, неприятно защекотав кожу. За стеной, в своей комнате, наверное, уже спит младший брат, тоже находящийся под присмотром Оина. И завтра Кили, который в отличие от старшего уже с трудом, но ходит, привычно проберётся в его покои, прихрамывая. Присядет на кровать и, устроив ногу с вычищенной от гноя раной, будет долго-долго говорить с ним, спрашивать, рассказывать. Улыбка будет освещать его осунувшееся измученное лицо, та самая улыбка, которую Фили выцарапал у жестокой судьбы. Младший вновь будет улыбаться, даже не догадываясь о жертве брата. И пускай не догадывается. Пускай остаётся в неведении, во что превратился старший. В какое жалкое создание, выпотрошенное унижением, жаждущее новой боли, как только тело перестанет мучительно отзываться на каждое неловкое движение. Ничего этого Кили знать не должен. Теперь ему, младшему брату, предстоит учиться быть истинным наследником. За них, за двоих. - Махал, да что же это! Пролистав очередную книгу и пробежавшись глазами по строкам, темноволосый принц издаёт возмущённый вопль и от души впечатывает тяжёлый переплёт в деревянный стол, жалобно скрипнувший от подобного обращения. Шальным взглядом окинув принесённые в его покои стопки фолиантов, свитки пергаментов, карты и прочие бумаги, необходимые для постижения наук, Кили размашистым шагом вылетает из комнаты и направляется в главную тронную залу. До приёма послов из Дейла ещё есть время, а молодой гном никогда не отличался терпеливостью. Да и Фили вновь куда-то запропастился – это тоже выводит принца из себя. - Дядя! Торин переглядывается с Двалином, пока племянник взбегает по ступеням к трону и останавливается чуть поодаль, непонимающе хмуря широкие брови. Лицо Кили пересекает наискось длинный ровный шрам, предмет воздыхания юных гномок, не отличающихся умом и считающих плен и освобождение из него королевского племянника чем-то, сродни героическому приключению, а сам шрам – признаком мужественности последнего. - Балин передал мне твою волю. Но я не понимаю… – недоумённо разводит руками молодой гном. - Пришла пора всерьёз браться за обучение искусству правления, Кили. Теперь, когда ничто не угрожает ни Эребору, ни вашей с братом жизни, – Торин подчёркивает слова интонацией. - Тогда где же Фили, или все эти горы книг лишь для меня одного? – принц с вызовом вскидывает подбородок, щуря потемневшие от гнева глаза. – Или же ты вновь попытаешься отрицать очевидное? – молодой гном перерубает ребром ладони воздух, упрямо тряхнув гривой непослушных волос. – Вместо брата все вы готовите меня в качестве наследника! Или я не прав?! - Не дерзи мне, мальчишка, – тихо предупреждает племянника Торин, вставая с трона. – Я прекрасно понимаю твои чувства, – добавляет он, вздохнув, и синие глаза его теплеют. – Но не обманывай себя. Твой брат пока что не может исполнять своих обязанностей по старшинству. Фили это осознаёт. Осознай и ты. Поджав губы, Кили опускает взгляд под ноги, задышав от волнения часто и глубоко. Уже шесть месяцев прошло, как братьев вызволили из плена и вернули в Эребор, худых, измученных и избитых, без живого места на коже, обтягивающей кости. Их выходили, вылечили мазями и настойками из трав, почти вернули к прежней жизни. Почти, потому что из памяти не вычеркнуть отголоски боли, удары плетью и раздирающие тело когтистые лапы. Почти, потому что глаза Фили стали пустыми и бесцветными, а сам он – бледной тенью себя прошлого. - Когда же к брату вновь вернётся жизнь, дядя? – потерянно вопрошает Кили, устало посмотрев на короля. – Я думал поначалу, что… орки посмели надругаться над ним, – запинается принц, и Торину с трудом удаётся сохранить на лице спокойствие. – Но твари знали, кто мы с братом, а Оин сказал, что раны у Фили такие же, как у меня. Да и отличали ли когда-нибудь эти создания пленников, чтобы одним доставалось больше, нежели другим?! У них все рабы на одно лицо, пока они двигаются, и их можно бить и унижать! Передёрнувшись всем телом от воспоминаний, Кили вздрагивает, когда ладонь Торина ложится ему на плечо. Король заглядывает в подёрнутые мукой глаза племянника и, на мгновение подчинившись слабости, тоже устало качает головой. - Фили нужно время. Время и силы. - А мне нужен мой старший брат. И не только мне, – невесело усмехается молодой гном. – Мать ждёт своего первенца, знакомые – друга, король – племянника, а Эребор – наследного принца. Кили мягко высвобождается из-под руки дяди и с почтением отступает в сторону, отвешивая полупоклон. Лицо гнома, пересечённое шрамом, навсегда растеряло свои юношеские черты, стёртые месяцами боли. Лишь в глазах и улыбке принца можно найти их, признавая в суровом воине прежнего озорника и непоседу. Минуя бездну пролётов, Кили шагает над ней по камню, и, проводив спину племянника взглядом, король коротко и резко выдыхает на кхуздуле грубую фразу, зажимая пальцами переносицу. - Когда-нибудь Кили всё узнает, – шепчет Торин, присев на трон и бросив косой взгляд на друга. - Когда-нибудь он и должен всё узнать, – тихо басит воин, вставая рядом. Застыв под вывеской одного из питейных заведений Дейла, хлопающей на промозглом осеннем ветру, Кили хмурится и сильней надвигает на лоб сползающий с головы капюшон плаща. Дождевые капли пузырят лужи на расхлябанной дороге города, отстраиваемого заново после драконьего пожарища, и двигающиеся по ней телеги взметают колёсами комья грязи, забрызгивая пьяниц и нищих. В вымокшем сене копаются свиньи и кудахчут куры: отворачиваясь от зрелища бедняцкой части Дейла, молодой гном, замешкавшись на мгновение, тянет на себя тяжёлую дверь и заходит внутрь. Помещение затянуто клубами табачного дыма, наполнено незатейливыми мелодиями скрипки и флейты, которые временами перекрывает взрыв пьяного смеха. Обойдя всё кругом и не находя нигде Фили, принц застывает на месте, задумчиво прикусив губу. Он же своими глазами видел, как брат скрылся в этом заведении, уверенно перешагнув через порог! Не мог же старший как сквозь землю провалиться! - Что-то не так, мастер гном? Хозяин таверны, заприметив застывшего посреди комнаты странного гостя, смотрит сверху вниз на коренастого незнакомца, чьи тёмные угольки глаз поблёскивают из-под глухо надвинутого на лицо капюшона. - Я ищу одного гнома. Он зашёл внутрь и не вышел, но я нигде его не вижу. - Ничем не могу помочь, – пожимает плечами человек, сделав это несколько судорожно и взволнованно. – Каждый вечер сюда приходят новые люди и гномы. - Но этого Вы должны были бы запомнить. Ведь он наведывается к Вам второй месяц. - Чего же Вы хотите от меня, мастер гном? Хозяин склоняется ниже, теперь пристально рассматривая Кили. Принц опускает подбородок, и человеку видны одни лишь губы незнакомца, тихо прошептавшие: - Не от Вас – от него. А чего я хочу от него, Вас не касается. К удивлению гнома пропахшая рыбой ладонь ложится ему на плечо. Мужчина отводит Кили в сторонку подальше от суетного шума и, оглядевшись кругом, заискивающе извиняется: - Прошу простить, это всего лишь простые меры предосторожности, – сально хихикнув, человек подгибается в коленях, чтобы быть вровень с принцем. – Вас я вижу впервые у этого парня. Обычно все клиенты постоянны. Наверное, Вам его тоже порекомендовали? Кили кажется, что сердце лопается в груди, словно сжатый рукою спелый фрукт. Тон мужчины невозможно истолковать по-другому, и волна безотчётного гнева захлёстывает принца, душа изнутри. Молодой гном срывает с головы капюшон, резко выхватывает из складок плаща кинжал и приставляет его к паху человека, застывшего на месте и не смеющего даже дышать от страха. Тёмные угольки полыхают такой лютой яростью, что хозяин заведения готов на всё, лишь бы не чувствовать острой холодной стали у своего сокровенного. - Где он? – по слогам спрашивает принц, едва разжимая зубы. - В подсобке, – тут же выдыхает мужчина, облизнув пересохшие губы. - Позовёшь кого на помощь – из-под земли достану, мразь, – обещает Кили, убирая руку, сжимающую кинжал. – Но не думаю, что найдётся тут пьяница, способный справиться с гномом. Отвернувшись от насмерть перепуганного человека, он бросается по лестнице вниз, ловко проскальзывая между парочкой уединившихся вместе с клиентами шлюх. Перед дверью в саму подсобку силы покидают Кили, и принц, запнувшись на ровном месте, приваливается к стене, тяжело задышав. Сквозь доносящуюся сверху мелодию и голоса, нескладно затянувшие песню, слуха молодого гнома касается придушенный вскрик и мужское сопение, сопровождающееся хохотом остальных. Махал, сколько же их там?! Впившись пальцами в холодную ручку, Кили толкает дверь, но она слишком тяжела и поддаётся с трудом. В образовавшуюся щель врывается свет зажженных внутри лампадок, и стоны брата становятся отчётливей и громче. Просунув лохматую голову, принц упирается плечом в неповоротливую деревянную преграду, поднимает полыхающий ненавистью взгляд и… застывает, чувствуя, как горький выдох беззвучно оседает на губах. Глаза Фили подёрнуты влажной пеленой, но цвет их подобен синеве яркого неба. Волосы расплавленным золотом струятся по плечам, и чужие руки путаются в прядях, подталкивая гнома брать в рот быстрее и глубже. Один спереди, другой сзади, и ещё несколько стоят в стороне, дожидаясь своей очереди и изредка проводя ладонями по спине и пояснице брата, бесстыдно прогнувшегося и раздвинувшего ноги. Мужчины имеют его грубо и жёстко, но стоны обоюдного удовольствия растворяются в воздухе, наполненном запахом пота и разгорячённых тел: в том, что не поддаётся сознанию Кили, нет ни капли дерзкого унижения, насилия против воли, принуждения. И это повергает молодого наследника в глубочайший шок, заставляя отпрянуть от двери и пятиться спиной до самой лестницы наверх, не замечания возмущённого шипения шлюх и их клиентов. Спотыкаясь о первую ступеньку, принц виснет на перилах и, странно всхлипнув, оседает на пол, съёжившись и задрожав. Его Фили, его старший брат, рассказы о любовных победах которого над девушками Кили слушал с завистью и пылающими щеками, мгновение назад предстал перед ним отдающимся без стыда мужчинам. Сразу нескольким. До того самозабвенно, что бесцветные глаза молодого гнома вновь затопила синева, и даже издалека можно было почувствовать наполняющую его тело жизнь. Образ, казалось бы, оставшийся в одних лишь воспоминаниях до пленения, был таким ярким и противоречивым, что гнев Кили смыло волной растерянности и непонимания. И только сейчас, сидя на ступеньке, принц постепенно приходит в себя, глотая ртом воздух и чувствуя, как его всё равно не хватает в груди. То, что с Фили творится неладное, младший понял, как только оба твёрдо встали на ноги. Братья вновь были неразлучны, вот только старший если и улыбался, то через силу, если смеялся, то вымученно. Привычной маской для его лица стала отрешённость от всего, безразличие к тому, что раньше вызвало бы интерес. Иногда Фили с самого утра ходил бледный и взволнованный, но отмалчивался, держал всё в себе и пару раз даже огрызался на попытки брата разобраться в причине подобного настроения. А ночью Кили ощущал всей кожей пустоту соседних покоев. Это странное состояние самого родного во всём Средиземье создания пугало младшего принца и тревожило. Скрытность и отчуждённость, поселившиеся в брате, словно отталкивали их друг от друга, мучая Кили, но, казалось бы, совершенно не задевали чувств Фили. Неизведанность, обида, желание дознаться правды привели к тому, что младший наследник принялся следить за каждым шагом старшего… Фили ходил в одну и ту же таверну. Исчезал там на целую ночь и вновь появлялся в Горе ещё до рассвета. Кили не смел перешагивать порог вслед за ним: возвращался в Эребор и тоже – как он считал – принимался заливать горе вином, быстро пьянея и проваливаясь в забытьё. Но однажды… Однажды из-за выпитого захотелось сходить по нужде, и, разлепив тяжёлые веки, молодой гном с трудом поднялся из-за стола и, шатаясь из стороны в сторону, вывалился из покоев в коридор. Чуть ли не нос к носу столкнувшись с братом. Фили молча зашёл к себе в комнату, застыв на одно лишь мгновение. Кили же остался на месте. Конечно, спьяну почудиться может всё, что угодно, но младший готов был поклясться – от старшего не пахло ни табачным дымом, ни выпивкой. Разве такое возможно, проведи он целую ночь в битком забитой прокуренной таверне? Утерев злые слёзы, упрямо не желающие выкатиться из глаз, принц заставляет себя встать на ноги и подняться по лестнице. Хозяин, испуганно заглядывающий вниз с самого её верха, тонко охает, завидев гнома, и бросается за стойку, словно ища спасения среди кучи народа кругом. Но Кили не удостаивает его и косым взглядом, прошагав к выходу и хлопнув дверью. В Эреборе, в своей комнате, сбрасывая замызганные грязью сапоги и мокрый плащ, принц наскоро умывается и обтирается, переодеваясь в сухое. До рассвета остаётся несколько часов: их молодой гном коротает в покоях брата, присев на край кровати и застыв без движения в одной позе, стиснув руки и задумчиво опустив на них подбородок. Лишь когда возле самой двери раздаются знакомые шаги, Кили поднимает голову, сталкиваясь взглядом с удивлёнными глазами брата, вновь бесцветными и тусклыми даже в свете зажженных лампадок. - Кили? Фили не впервые заставать младшего у себя совершенно неожиданно, недоумевающего от поведения брата и лезущего с расспросами. Но сегодня в его фигуре сквозит напряжённость, а прищуренный взор, цепкий и словно пронзающий насквозь, не потерпит больше лжи: это гном понимает отчётливо и ясно. Вместо привычно растерянного в присутствие старшего брата Кили на краю кровати сидит молодой воин, сосредоточенно нахмуривший брови. - Я знаю, – и от этих слов Фили вдруг сжимается, испуганно вскинувшись. – Я видел тебя в таверне. Я… Голос подводит младшего, и он резко встаёт с постели, шумно втянув в лёгкие воздух. В его судорожном вздохе старший наследник чувствует боль, обиду и предательство – всё то, чем он наградил братишку. Сумев сохранить душу Кили для него же самого. - Ты следил за мной? Глупый ненужный вопрос, который только и может выдавить из себя Фили, когда и так всё понятно. Неужели стоило полагаться на то, что младший, упрямый и непослушный, не попытается пойти своим путём в поисках ответов? Расширенные болью карие глаза замирают напротив. Каждая чёрточка в лице Кили перекошена мукой, и от взгляда, прожигающего в гниющем сердце Фили дыру, хочется сбежать на край света. - Расскажи мне всё, брат, – шёпот младшего трогает дыханием золотистую прядь у виска. – О тех месяцах в плену, когда меня не было рядом. Поделись болью… - Тогда ты возненавидишь не только меня за молчание, но и дядю, мать, старика Оина… Горько застонав, Кили притягивает брата к себе, коснувшись губами лба и задержав их на пылающей коже. - Ты уже половину правды показал мне и подтвердил только что словами, глупый. Ну же… Принц ласково ведёт ладонью по волосам старшего, но тот вздрагивает и выскальзывает из-под руки, проходя вглубь и присаживаясь на кровать. Брат осторожно опускается рядом, больше не смея дотронуться до Фили: от него не укрылось отвращение в светлых глазах в ответ на ласку. Дальше же… Старший говорит обыденно и бесхитростно, облекая пережитое унижение и боль в простые слова, совсем не глядит на бледного как полотно брата, щёки которого расчерчивают гневные слёзы. И только под конец рассказа Фили поднимает взгляд. - Я отвратителен и жалок, не правда ли? Зло вскрикнув, Кили цепляется за плечо старшего, уткнувшись в него лицом и разинув рот в немом вопле. Чтобы удержать рыдания, закусывает рубаху, и Фили чуть прикрывает ресницами глаза, когда зубы брата сжимают через ткань кожу. - Ты больше никогда не пойдёшь в ту таверну! Никогда! – чеканит младший, отстранившись, но не выпустив старшего из цепких пальцев. – Слышишь? Никогда! - Ты ничего не понял, Кили. Жуткая мёртвая улыбка тихо ложится на губы Фили, но темноволосый принц не даёт ей сковать привычной восковой маской лицо брата: раз старший не хочет, то Кили будет бороться за них двоих. - Я понял достаточно, – жёстко обрывает он Фили. – И теперь мой черёд действовать. Бледные щёки младшего вновь заливает румянец: Кили сердито утирает слёзы и, поднявшись, расправляет стянутую на талии ремнём рубаху. Собирая в кулак волю и перебарывая странное чувство отвращения к подобной мысли, он исподлобья смотрит на Фили со смущением и решимостью. - Когда это начнётся снова, приходи ко мне. Пустота в груди старшего впервые болезненно сжимается, обозначая жизнь там, где ничего быть не должно. Остекленевшие глаза с ужасом расширяются, и Фили, не в силах подобрать слова, медленно качает головой. - Неужели ты думаешь, что я тоже не пойду ради тебя на всё? – серьёзно спрашивает Кили, удивлённо вздёрнув брови. – Думаешь, что буду стоять в стороне от всего этого? - Я уберёг твою чистоту, а ты хочешь…? – задыхается старший, вцепившись пальцами в одеяло и подавшись вперёд. - Лишь бы к тебе не прикасались чужие руки, Фили, – мягко возражает принц и, прежде чем брат успевает что-либо ответить, выскальзывает из его покоев, привалившись в коридоре к стене и глухо застонав. - Вохх!!! Недовольный рык Шаги, прокатившийся по пещере, эхом разносится в дальние концы расположенных рядом коридоров и ответвлений. Визги и вопли снаг замирают, пока отголоски хрипящего голоса не затихнут в глубине, и вновь наполняют спёртый воздух. Покрутив головой, Ракху замечает его, вечно угрюмого и совершенно нескладного по сравнению с другими урук-хай, пробирающегося по раскинувшейся над пропастью деревянной шаткой тропинке. Соскочив на камни, Вохх как-то затравленно поправляет набедренную повязку и, не смея испытывать терпение вожака, направляется ко входу в его логово. После нападения гномов гнев Шаги перерос в такую лютую ярость ко всему, что даже урук-хай боялись лишний раз показываться ему на глаза. В той стычке орк едва не лишился жизни, и толстый шрам на горле да хрипящий голос стали отметинами близкой смерти. - Вохх!!! Очередной вопль сотрясает каменные своды. Слабо представляя, что он на самом деле делает, Ракху торопливо догоняет собрата у самого входа и, затолкнув себе за спину, первым входит в небольшую пещерку, увешанную шкурами и трофеями. Прозрачные глаза вожака недобро блестят в свете факелов. Изнасилованный и растерзанный мелкий снага у его ног тонко скулит, после чего вздрагивает и вытягивается без движения. - Ракху, я не звал тебя. Шага манит к себе второго урук-хай, низко заворчав, и Вохх, взявшись за набедренную повязку, принимается разматывать её, подходя ближе. - Нам нужно уйти из этих гор дальше на запад. Вожак издаёт удивлённый возглас, и через мгновение его и без того перекошенные черты искажает ярость. Вскочив на ноги, Шага проскальзывает мимо застывшего Вохха и подлетает к разведчику, вонзив когти в обнажённый бок и потянув вниз, заставляя склониться. - Трусливая снага! Ещё ни разу один из лучших бойцов не удостаивался такого унизительного прозвища, и прищуренные от боли глаза Ракху застывают с яростью на толстом шраме вокруг шеи вожака. - Несколько месяцев назад за принцами послали хорошо вооружённый и обученный отряд воинов из Эребора. А скоро отстроится и новый Дейл. Неужели гномы и люди не поспешат избавиться от нас общими силами? Раздражённо рыкнув, Шага отталкивает от себя урук-хай и залепляет пощёчину Вохху, который отлетает под ноги к пошатнувшемуся собрату. - Ты многое себе позволяешь! – скалится вожак. – И ты до сих пор не объяснил мне, как старший наследник Торина сумел убить снаг и выбраться из камеры на поверхность, отодранный до бессознательного состояния накануне! Кто-то отнёс его туда, когда на группу рабов, в которой был его брат, напали эти мерзкие гномы! Кто-то нас предал! Когтистая рука оставляет глубокие царапины на щеке Ракху. Слизнув с пальцев кровь, Шага брезгливо окидывает взглядом урук-хай и пинает по-прежнему лежащего на полу Вохха. - Прочь с моих глаз, если оба жить хотите. И труп снаги уберите – воняет. Вскинув на плечо мёртвого орка, Ракху выходит из пещеры. Вохх тащится следом за старшим собратом, обсасывая разбитые губы и странно на него косясь. Когда тело снаги беззвучно летит в чёрную пропасть, он вопросительно таращится в звериные глаза разведчика, не особо рассчитывая на ответ. Но Ракху лишь коротко кивает, приказывая следовать за собой, и Вохх послушно топает позади, посапывая от боли. В этой крошечной пещерке, чуть ли не в самой глубине горы, мелкий урук-хай никогда не бывал. По её стене пляшут отсветы факелов из коридоров, тоже пустынных и заброшенных, проверяемых лишь пару раз за день, чтобы поддерживать дрожащие пятна огня. Оглядевшись кругом, Вохх улавливает тяжёлое дыхание разведчика за спиной, и когда массивное тело прижимает его к холодной поверхности камня, торопливо разматывая и срывая с бёдер повязку, только сдавленно выдыхает и послушно прогибается, облокотившись на стену. Не каждый осмеливался осознанно или же нет бросать вызов вожаку. А Ракху наконец-то это сделал, отвоевав себе на вечер единственную подстилку из урук-хай, способную вытерпеть страсть собратьев. Вот и вся разгадка странного поведения разведчика, затолкнувшего Вохха себе за спину и умело обманувшего внимание Шаги. А он-то думал… Впрочем, что может думать такой, как он? Вохх не раз чувствовал на своей коже взгляд Ракху, одного из лучших бойцов их клана. Ночами, проведёнными вместе в разведке, звериные глаза урук-хай завораживали его, вызывая в душе совершенно непонятные чувства и мысли. Ракху никогда не насиловал снаг, лишь человеческих мужчин и гномов. Но всё же Вохх готов был поклясться, что на мелкого собрата орк посматривал не иначе, как с затаённым вожделением, умело скрываемым даже от вожака. Боль проникновения отвлекает от глупых мыслей: урук-хай вздёргивает верхнюю губу, обнажая клыки, и сдавленно рычит, царапнув когтями стену. Пусть хоть так, хотя бы раз, но он узнает, каков разведчик на самом деле. Невозможно скрыться, когда с кем-то становишься единым целым. Шага вот нечуткий и жестокий, убийственно жестокий… Сильный укус в плечо не столько удивляет Вохха, сколько мягкое движение языка, слизнувшего капли крови, и низкое вибрирующее рычание, так не похожее на недовольное рычание вожака. Когтистые ладони Ракху скользят по груди, но не оставляют ни одной царапины после себя, а тело старается подстроиться под рваные рывки урук-хай, тесно прижавшись к нему бёдрами. Вохх подозрительно косится назад, и взгляд животных глаз исподлобья, пока клыки по-прежнему погружены в серую плоть, обжигает, учащая дыхание. Чередуя укусы, сродни кровавым поцелуям, отдающим исковерканной столетиями пыток нежностью, Ракху упивается дрожанием тела в руках и его тёплой глубиной. Слушая стоны и шипение Вохха, наполненные больше наслаждением, нежели болью, разведчик невольно вспоминает искажённые яростью яркие голубые глаза молодого гнома, помянувшего тех, из кого, мучая и унижая, создали орков. Странно, но обида, всколыхнувшаяся в груди Ракху, отличалась от животного гнева остальных. Как и взгляд мелкого урук-хай – от полыхающих ненавистью взглядов собратьев. А после, уже там, в пещере, вибрирующей от страшных криков, лишь они с Воххом испытывали не удовольствие, взирая на извивающегося гнома, а нечто иное. Должно быть, то самое, давно затерявшееся средь столетий… Кончая со сдавленным рыком удовлетворения, Ракху крепче прижимает к себе Вохха и оседает вместе с ним на каменный пол, дыша в унисон тяжело и рвано. Забранные в высокий хвост тёмные волосы мелкого урук-хай пачкают концы в крови от укусов на спине, и разведчик, отведя их в сторону, вновь принимается зализывать ранки. - Это же ты убил тех орков и вынес гнома на поверхность? Ракху отрывается от своего занятия, чтобы взглянуть на Вохха. Серое лицо орка, немного утончённое по сравнению с остальными собратьями, освещает отблеск горящего в коридоре факела, делая спокойные глаза удивительно выразительными и притягивающими взгляд. Не дождавшись ответа, но поняв всё без слов, урук-хай подбирает с пола сорванную повязку и обматывает её вокруг бёдер: разведчик снова испытывает странное неизведанное ранее чувство удовлетворения за партнёра, заметив размазанные по опавшему члену Вохха капли семени. - И что ты будешь делать теперь? Орк поднимается на ноги, трогая языком вспухшие от удара вожака губы и задумчиво посматривая на Ракху. Разведчик, скрепляя конец своей длинной – не в пример собрату – повязки, тихо произносит, низким рыком предупреждая о невозможности отказа: - Сбегу при первом удобном случае, не дожидаясь, пока нас тут всех перебьют. Вместе с тобой сбегу.