Глубокие волны

<center>Рота Дэзэссара расположилась на постой неподалеку от театра боевых действий, во францисканском монастыре. Его обитатели-монахи снабжали своих постояльцев всем необходимым, а также ежедневно молились за победу короля католиков над отступниками от веры. Впрочем, во всякое другое время большинство из них предпочитало не попадаться на глаза солдатам, ссылаясь на строгость устава. Неудивительно, что ночами гвардейцы, предоставленные, по большей части, самим себе, могли достаточно вольно бродить по полутёмным монастырским коридорам.       Д`Артаньян вовсю пользовался возможностью. Особенно после того, как он, прогуливаясь и уйдя на достаточное расстояние от святой обители, подвергся нападению. Два выстрела из пищали оставили дыры в его единственной шляпе, но — спасибо последнему солнечному лучу, сверкнувшему на дуле оружия, а также юношескому проворству — сам гасконец остался цел.       Теперь он прогуливался по монастырю, невесело размышляя о том, кто стоит за покушением. Это могла быть кардинальская «любезность». Это могла быть месть миледи, которой, без сомнения, было, за что ненавидеть Д`Артаньяна. Это могло быть всем, чем угодно. «Смерть есть смерть», - думал он. - «Она уже сама по себе хуже жизни. Я предпочитаю радоваться яркому солнышку и свежему ветру, а не лежать под землёй в деревянном ящике. Однако, если говорить честно, лучше погибнуть в бою, а не так — от выстрела в спину, продиктованного коварством и местью».       Он тут же вспомнил прошедший день. О, да, сегодня было много шансов отдать жизнь в бою! Королевские войска отбили один из бастионов. Пули жужжали над головами воинов, будто шмели в погожий майский день. Всякий раз, стреляя, идя в рукопашную, закрепляясь на стенах бастиона вместе с сослуживцами, Д`Артаньян будто бы незримо ощущал рядом присутствие Атоса, Портоса и Арамиса.       Он не думал о них нарочно. В бою нет места воспоминаниям, а иначе — пиши пропало. Вот только в какой-то момент голос Атоса в голове юноши произнёс: «Расслабьтесь, Д`Артаньян, цельтесь точнее. Не горячитесь — так не годится. Спокойствие, точность и быстрота — помните! Стреляйте на выдох, и покажите, что достойны большего, чем рота Дэзэссара. Берегите себя».       Когда же гасконец вместе с другими солдатами уже захватили и удерживали одну из стен бастиона, в разгорячённом мозгу юноши послышался голос Арамиса. «Пригнитесь, друг мой», - прошептал будущий аббат. - «По вам стреляют». Д`Артаньян сделал так, как ему велели. Вражеская пуля отрикошетила от каменного выступа стены, а автор выстрела — один из ларошцев с досады плюнул и выругался. «Не отвлекайтесь! Захватить стену — это ещё не победа», - добавил голос Арамиса.       Сражение выдалось изматывающим. Настал момент, когда Д`Артаньян, несмотря на молодость и кипевшие в его теле силы, почувствовал, что ему трудно сделать даже один шаг. Он присел, будто бы проверяя амуницию, надеясь выиграть хотя бы минуту покоя, но оставаться в покое и праздности даже минуту было опасно. Встать! Нужно срочно встать! «Вперёд, сударь, вперёд!», - вышел на связь Портос. - «Где ваша выдержка?! Дайте-ка я вам помогу». В этот момент словно сильная рука подняла гасконца с земли.       Бастион был взят. После боя — своего первого, кстати, боя - Д`Артаньян не мог надивиться на произошедшие с ним чудеса. Уставший, он знал, что сейчас необходимо отдохнуть, и хотел растянуться на своей походной койке, но беспокойство не дало этого сделать. Юноша был слишком взвинчен, слишком полон новых впечатлений, чтобы спать.       Итак, бродя, как тень, по монастырским коридорам, Д`Артаньян думал то о покушении, то о своём боевом крещении, то о своих верных товарищах, то о пропавшей возлюбленной Констанции, которой он в данный момент ничем не мог помочь при всём своём желании. Вокруг царила полутьма. Вдруг юноша понял, что он здесь не один. Мягко вытянув шпагу из ножен, гасконец приготовился отразить возможное нападение слуг кардинала или наёмников миледи.       Мгновение спустя стало ясно, что врагов поблизости нет. Его, Д`Артаньяна никто убивать не собирается. Звуки, долетевшие в ночной тишине, были сладкими звуками поцелуев, мокрыми шлепками соединяющихся тел и любовным шёпотом, прерывистым и страстным.       Вся эта «симфония» доносилась из одного из многочисленных тёмных закоулков. В трепетном сиянии свечей Д`Артаньян приблизился, взглянул и застыл на месте: любовниками оказались двое гвардейцев — его сослуживцев. Жар бросился в лицо гасконца. Он набрал в грудь воздуха и, стараясь не шуметь, поспешил уйти. Развлекающиеся молодые люди были так увлечены друг другом, что не заметили невольного свидетеля.       Тем временем Д`Артаньян вернулся к себе и тут же бросился на походную койку. Его щёки пылали, а на губах играла улыбка. «Вот так штука!», - весело думал он. - «Про кого бы никогда не подумал! Тоже съели волшебное золотое яблочко!». Мысли о «золотом яблочке» вернули его к любовной истории, произошедшей с его друзьями Портосом и Арамисом, а затем и к объекту собственной любви — благородному Атосу.       Юноше стало грустно. До боли захотелось оказаться рядом с Атосом, обнять его, почувствовать под своими губами его кожу, вдохнуть его запах. Никто в целом мире не пахнет так вкусно, как его любимый Атос... Он начал представлять себя и Атоса на месте тех двоих гвардейцев из коридора. Однако усталость пересилила начавшее охватывать его возбуждение. Гасконец уснул, мысленно пожелав той парочке, а также своим друзьям всего наилучшего.       Продолжение оказалось ужасным. На следующий день гугеноты попытались отбить бастион назад, и было решено отправить отряд гвардейцев, чтобы не допустить этого. Д`Артаньян, который, несмотря на свою молодость, а во многом и благодаря ей, мечтал прославиться и лелеял честолюбивые замыслы, оказался в первых его рядах. В этот день удача изменила королевским войскам. Им не удалось удержать бастион. Пришлось отступить.       В какой-то момент Д`Артаньян обратил внимание на лежащего на земле гвардейца из роты Дэзэссара. Гасконец взглянул в его лицо: это был один из тех, кого он застал в коридоре! Молодой человек неподвижно лежал, устремив застывший взор своих открытых глаз в небо. В его голове зияло отверстие от пули, одну щёку заливала кровь. Он был мёртв.       Гасконец, считавший себя уже наполовину королевским мушкетёром, не слишком дружил с гвардейцами Дэзэссара. В том числе, с погибшим и его любимым. Он относился к обоим хорошо, ровно — но без особой теплоты. Тем не менее, увидев одного из них убитым, он опечалился. Сердце его затрепетало.       Возможно, именно поэтому он был одним из первых, кто выразил осиротевшему без друга сослуживцу, соболезнования. Весь вечер он поил парня вином, хлопал по плечу, вытирал его слёзы, понимающе кивал в ответ на фразы: «Я ещё покажу этим проклятым гугенотам! И не уйду от Ла-Рошели до тех пор, пока не убью их всех до одного!». Наконец, гасконец отправил своего убитого горем товарища спать.       Сам же Д`Артаньян вновь вышел пройтись в монастырский коридор, но, сделав пару шагов, остановился у стены. Он упёрся в неё лбом и ладонями. Вновь не давали покоя мысли. Он понимал, что вокруг идёт война, а они — всего лишь только солдаты. Исполнение их долга на службе французской короне связано со смертельным риском.       Тем не менее, в голове плохо укладывалось то, как легко здесь смерть разлучает тех, кто любит друг друга. Вот как эти двое: ещё прошлой ночью они были здесь вдвоём в объятьях наслаждений, теперь же остался лишь один, обезумевший от горя. Во весь рост вставала трагедия жизни солдата — короткой, обыкновенной. Маленькой жизни, в которой, несмотря ни на что, была любовь. Пусть даже та, что зовётся содомским грехом. И всё же... Как сказал Спаситель: «Кто из вас без греха, первым брось камень свой».       Живое воображение вновь нарисовало Д`Артаньяну великолепный образ Атоса, и он ощутил поистине душераздирающую тоску. «У них», - подумал он, имея в виду трагически распавшуюся пару. - «У них хотя бы была прошлая ночь. Они любили друг друга. Они отдавались друг другу. Эта ночь любви будет принадлежать им вечно — пусть даже за порогом гроба. Я же могу погибнуть, так и не став вашим, мой дорогой Атос. Я так не хочу. Я не могу питаться лишь воспоминаниями о той ночи в «Золотой Лилии». Это не то, милый друг, не то, что нужно. Теперь я это понимаю».