Глубокие волны

<center>Как и следовало ожидать, чин лейтенанта мушкетёров достался Д`Артаньяну. Учитывая вышеописанные события, ни Портос, ни Арамис не имели возможности вписать в приказ свои имена. Атос же просто отказался со свойственным ему спокойствием. Фраза: «Для Атоса это слишком много, а для графа де Ла Фер — слишком мало» зачастую объясняла всякий отказ этого необыкновенного человека, и иных причин просто не требовалось.       В октябре 1628 года Ла-Рошель пала. Въехав в покорённый город, первый министр Арман-Жан дю Плесси де Ришелье, поразился бедственному положению жителей. Нужно сказать, что за год из двадцати восьми тысяч горожан в живых осталось чуть больше пяти тысяч. Его величество Людовик XIII был поражён ничуть не меньше и велел раздать всем голодающим хлеб.       Из сдавшихся почти никто не был казнён, что некоторым казалось удивительным. На деле же кардинал желал не разгромить окончательно и без того обескровленную Ла-Рошель, умертвив её жителей, но подчинить гугенотов французской короне.       Его высокопреосвященство был весьма категоричен. Могущество этого неординарного человека, чьи поступки часто были неоднозначны, доходило до тех пределов, когда он мог своей властью уничтожить, что угодно — не то, что человека, но и целый город. Не то, что город, но и целое государство. Впрочем, первый министр предпочитал не уничтожать, а строить.       Что же касается людей, то в жизни первого министра были те, кто посмел противиться его воле и остаться после этого живыми и свободными. Таких было мало — так мало, что можно пересчитать по пальцам. Среди этого короткого списка и знаменитая четвёрка королевских мушкетёров. Глядя на них теперь, Ришелье с умело скрываемой досадой думал о том, как мог бы использовать Атоса, Портоса, Арамиса и Д`Артаньяна на благо Франции.       «Не всё так бедственно», - размышлял кардинал. - «Шевалье Д`Артаньян — молодой талантливый командир, новый лейтенант мушкетёров, мне обязан. Он показал, что стоит немало. Со временем станет ручным. С его боевым товарищем, шевалье Д`Эрбле мы поняли друг друга. Уверен, что и в рясе он годен для любого дела. К слову, почему он всё ещё не в монастыре? Ждёт окончания военной кампании или же думает обмануть меня? Глупо было бы с его стороны. Что ж, подождём возвращения в Париж».       Рассудив подобным образом, красный герцог решил, что потерпел от мушкетёров не такое уж оглушительное поражение. То, что, на первый взгляд, казалось практически полным провалом, на деле оказывалось практически полной победой.       Лейтенант Д`Артаньян. Аббат Д`Эрбле. Отлично. Оставалось ещё двое, и... Атос теперь — подчинённый своего юного друга, служит под его началом. Хотя Д`Артаньяну необязательно и приказывать, чтобы Атос достал для него не то, что охранный лист, а звезду с небес.       Да и Портос не откажет, если о помощи попросит Арамис. Ришелье не знал лично вдовы Кокнар — будущей госпожи дю Валлон. Однако был уверен, что никакая жена на свете не остановит Портоса, когда милый друг позовёт его хотя бы одним словом. Арамис — не тот человек, которому легко отказать. Таков и сам Ришелье. Уже сейчас одно это удивительное качество объединяло двоих — князя Церкви и полуаббата.       Среди многочисленных важных мыслей, занимавших ум Ришелье, едва ли находилось место размышлениям о том содомском дурмане, что неожиданно захватил его по вине всё тех же господ мушкетёров. Желание обладания ныне, действительно, воспринималось как наваждение.       Правда, Арман-Жан не отказал себе в удовольствии посмотреть на поцелуи его верного Рошфора с Д`Артаньяном. Кардинал сам повелел им помириться, забыть прежние обиды, скрепив мир поцелуем. С первого раза этого не удалось, но Ришелье не гневался: чего стоили одни только гримасы, что строили друг другу агент и гасконский юноша! Не будь первый министр столь сдержан — смеялся бы в голос. Целоваться Рошфору и Д`Артаньяну пришлось несколько раз, чтобы получилось, как надлежит. - Воля ваша, монсеньор, но я не понимаю, зачем вам нужны были наши поцелуи, - сказал граф Рошфор вечером того же дня.       На его смуглом лице читалось возмущение, которому он не давал полной воли, помня, с кем говорит. - Я принимаю шевалье Д`Артаньяна в число моих друзей, поэтому желаю, чтобы вы помирились и впредь были разумны, - ответил Ришелье. - Вы оба должны почувствовать важность момента, когда наступает мир. Наступление мира — это прекрасно, дорогой Рошфор. Я вижу это в Ла-Рошели также, как и в вас с гасконцем. - Если ваше высокопреосвященство пожелает, я отныне не буду искать ссоры с этим шевалье, но поцелуи, поверьте, были излишней мерой. - Вам не понравилось? - усмехнулся первый министр. - Я не испытываю к Д`Артаньяну дружеских чувств, - признался Шарль-Сезар. - Впрочем, дело в другом. Я готов исполнить любое ваше приказание, но до сего момента невероятным было то, что я могу целовать другого мужчину, тем более — этого заносчивого мальчишку, - он на мгновение замолчал. - После того, как целовал моего господина.       С этими словами Рошфор опустился на колено перед креслом, где сидел кардинал и коснулся губами его руки, лежащей на подлокотнике. Лицо графа отразилось в отполированной поверхности рубина, вправленного в кардинальский перстень. Ришелье тонко улыбнулся, мимолётно погладив агента по щеке. - Шарль-Сезар, - промолвил он вкрадчиво. - Когда бы я не знал, что вы состоите у меня на службе, а также, что я плачу вам немалое вознаграждение, я сказал бы, что вы любите меня. - Это правда. - Вот как? - Вы можете мне не верить, но...       Арман-Жан не дал ему договорить, притянул Рошфора к себе и кратко поцеловал. «Не хватало ещё мне влюблённого шпиона», - подумал кардинал. - «Таким, как Рошфор, за преданность платят золотом. Чем же платить за любовь? Монетами, будто Шарль-Сезар подобен падшей женщине? Так ли плох я сам, что нельзя полюбить искренне? Впрочем, искренность — мера относительная». Вслух же он озвучил другое. - Хотите послужить мне, как в прошлый раз? - спросил Ришелье. - Когда я не стал выслушивать ваш доклад. - Боюсь, я слишком дерзок, касаясь запретного. - К чему же вести речи о любви? - покачал головой Арман-Жан. - Монсеньор, я никогда не смел вам лгать, - шепнул граф, смелым движением прикасаясь к его губам своими.       Ришелье поднялся и дал знак подняться Рошфору. - Что ж, вы вновь рискуете сделать мне приятное, - улыбнулся кардинал. - Риск — ваша стихия, я знаю. Иначе вы не были бы моим лучшим агентом. Иначе вы бы не были моим.       Затем он жестом позвал Шарля-Сезара за собой в те самые покои, где тот уже однажды ночевал совершенно неожиданно для самого себя. Рошфор, ставший в тот раз чем-то вроде наглядного пособия для изучения вопроса страсти между мужчинами, теперь манил кардинала — и не только с исследовательской точки зрения.       Чуть позже, вжимая порывисто дышащего графа в кровать, Арман-Жан уже не думал ни о чём. Когда же, достигнув завершения страсти, он с отстранённым видом перебирал в пальцах тёмные волосы Шарля-Сезара, перед глазами всплыло лицо Арамиса. «Я вступлю в братство, сделаюсь скромным служителем Господа, буду молить за вас святых угодников», - сказал молодой мушкетёр. «Помолитесь, сударь, помолитесь», - мысленно ответил ему кардинал. - «Я грешен».       ...Во дворце кардинала Ришелье обитало тридцать кошек. Милые и пушистые, но притом хитрые и хищные создания неслучайно являлись любимыми животными первого министра Франции. Если кошка заприметила добычу, она обязательно подцепит её хотя бы одним когтем. Где один коготь — там и лапы. У мышки или птички, попавшихся кошке в лапы, шансов практически нет. Отныне их маленькие жизни зависят от прихоти коварного ловца.       Его высокопреосвященство, хозяин, поистине обожаемый своими лукавыми и ласковыми питомицами, так или иначе, всегда добивался своего. Казалось, лишь рок, который, как известно, неумолим, способен отнять желаемое. Кардинальские «когти», в отличие от кошачьих, были стальными.