Шепот Черных Облаков - Песня Вечности

Тишину прорезает резкий отрывистый оклик. И эти кровожадные твари все, как один, вдруг бухаются там, где этот короткий звук их настиг. Я даже не сразу соображаю, что произошло, машинально пробежав еще несколько шагов. В голове совершенно темно от страха, дышать получается лишь с некоторым усилием, а сердце вообще колотится набатом. Вот твою ж мать. Мир кружится перед взглядом, лишь спустя несколько секунд дав возможность воспринимать окружающую реальность объективно — ну, более-менее объективно. Собаки остаются там, где свалились, смотрят на нас, а у меня нефигурально трясутся коленки. Тем временем некто неизвестный, заставивший пять черных смертей остановиться, смеется мелодичным женским смехом.  — Ой, девочки, простите, вы немного испугались, кажется… — виновато раздается, когда смех стихает. — Да вы не бойтесь, не бойтесь, они же совсем безобидные милые создания, — в её голос закрадываются было сюсюкающие нотки, но неизвестная леди резко себя одергивает. — Не бойтесь, они вас не тронут. Да? Не тронете, лапочки мои?.. Наконец-то соображаю посмотреть на таинственную спасительницу, уже питая к ней одновременно и симпатию, и антипатию. Она явно вышла откуда-то из-за угла — красивейшая женщина (так и просится на язык «леди») лет тридцати, с пышными светло-пшеничными волосами, спадающими волной до бедер. Такие… такие очень аристократичные черты лица, да и спину держит настолько прямо, что меня вот совсем неуместная зависть берет на несколько кратких мгновений. Мозги еще находятся в некотором отупении после случившегося. А эта таинственная незнакомка подходит, широко улыбаясь, и энергично целует сначала Синди и потом меня в обе щеки. Меня снова окатывает волной холода и сырости, даже сильнее, чем на входе. Однако не до этого сейчас. О, боже, уберите отсюда этих мерзких кровожадных тварей, которые на нас так и пялятся! Да разве ж можно такое не на цепи держать? «Немного испугались»!.. Она издевается? Лично я вот чуть богу душу не отдала.  — Девочки, вы простите, пожалуйста, что не встретила, — тем временем энергично тараторит на старомодном французском с жутким русским акцентом, надо понимать, хозяйка. — Но можете быть уверены, что я очень рада видеть своих родственниц. В этом месте такая страшная скука, никого нет… Ну-ка, посмотрите на меня! Какие вы обе хорошенькие, так похожи на своих родителей! Как добрались?  — О, так вы наша тетушка, да? — Синди, как это водится, приходит в себя первой. И она, кажется, решила взять одну из своих многочисленных ролей, на этот раз очень подходящая «глуповатая милая девочка». Однако даже непрошибаемая сестра не может не скашивать нервный взгляд на огромных черных зверей. — Приятно познакомиться! — она не менее энергично потрясла руку «фрау Чернигофф», закономерно перескочив на французский. — Не без приключений добрались… — одна из собочар коротко гавкает, и только разошедшаяся было сеструха опять взвизгивает, подпрыгнув. Меня тоже передергивает, хотя душевное равновесие мало-помалу возвращается. Ой, бедный мой котик… Элизабет скашивает уничтожающий взгляд на «нарушителя спокойствия», но почти тут же снова широко улыбается. Она вся одета в кремовых тонах, являя резких контраст со своими любимцами, а еще у неё на голове забавный женский берет. Но это не отменяет того факта, что нас чуть не загрызли её «милые» питомцы, а их хозяйкой это было воспринято как-то больно уж спокойно.  — Виктор! — недовольно прикрикивает последняя, обернувшись куда-то назад. — Кажется, мои малыши заставляют гостей нервничать. Привяжи их давай, не хочу пугать девушек еще больше, — ага, действительно. Раз уж не съели их, то чего ж зазря пугать? В ответ на этот оклик, как из ниоткуда, неожиданно появляется до крайности бледный индивид мужского пола. И, надо заметить, довольно симпатичный индивид мужского пола, — не то, чтобы вах-вах, но «пойдет» по классификации сестры. Почти физически ощущаю, как Синди, даже несмотря на пережитый шок, моментально лезет в карман за зеркальцем. Я сглатываю, наблюдая, как этот парень лет шестнадцати молча, с опушенными глазами, без какого-либо намека на выражение страха, принялся за ошейники оттаскивать животных в сторону. Выглядело немного нелепо, учитывая, что собачки явно были порядочно тяжелее его самого и изредка недовольно порыкивали. Элизабет, правда, отдав этот своеобразный приказ, снова обернулась к нам, не обращая уже никакого внимания на присутствие четвертого человека поблизости. Её синие глаза так и лучатся радостью и энтузиазмом:  — Как Париж? — со смехом спрашивает тетушка.  — М-м-м… стоит на своем месте, — отзываюсь глупейшим образом по той простой причине, что дальше стоять без всяких слов было бы совсем невежливо. Однако ответ почему-то приводит добродушную — относительно — даму в полнейший восторг. Она меня даже обнимает еще раз, что весьма неудобно, ибо я мертвой хваткой вцепилась в переноску со своим котом:  — Прекрасно! — восхищается Элизабет. — Это просто замечательно… А Лувр? Он тоже все еще на своем месте? Чудесно! Но, впрочем, чего это я? Вы, наверное, ужасно устали с дороги. Проходите-проходите, я прикажу приготовить что-нибудь вкусное на обед. Или уже ужин? Неважно! Эй! — она наконец вспоминает про мальчишку, едва успевшего закончить с собаками. — Ты все? Отлично. Иди-ка сюда, — он подходит, так и глядя исключительно себе под ноги.  — Привет! — это Синди, каким-то неведомым науке образом успевшая поправить макияж и волосы и даже красиво приспустить лямочку сарафана. Только она умеет так непосредственно прыгать от милой девочки до секс-бомбы в свои пятнадцать. — Мы будем тут жить ближайшее три месяца. Ты Виктор? А я — Синди. Моя сестра — гном…  — Прощу прощения, мадемуазель?.. — у него тихий голос, а вскинутые буквально на краткий миг глаза оказываются бледно-голубыми, почти бесцветными. Синди немного выпадает в осадок. Я, собственно, тоже. Пацан, кажется, дико смущается и не знает, как себя вести, вновь замолчав и с редкостным упорством опустив глаза. Элизабет не понимает, чего тут все вдруг позамолчали. Но, разнообразия ради, на этот раз гном приходит в себя быстрее всех:  — Меня зовут Алиса, — поспешно представляюсь, чтобы сгладить секундную неловкость. — Приятно познакомиться.  — Gottverdammt, да из какого века этот чувак? — на немецком бормочет удивленная сеструха. Не, ну где вы встречали современного человека в таком возрасте, который выдал бы «прощу прощения», а не «извини»? Не говоря о том, что большинство, не совсем поняв фразу, обошлось бы простым: «Чего?» или «Че?».  — Взаимно, — совсем уж неразличимо следует в ответ. Его французский еще менее походит на французский, чем у Элизабет. Этот Виктор кашляет в кулак и несколько неловко предлагает. — Вам тяжело стоять, позвольте я заберу… О, а вот это ты хорошо сообразил. Я, не став кокетничать, передаю свои пакеты, оставив лишь сумку-переноску, которую никому и никогда не отдам. А от рук Виктора исходит холод. Не физический, как это обычно бывает, а ну… не знаю, как объяснить. Просто мне снова кажется, что где-то внутри, в сердце, шевелится что-то такое холодное, пускающее по позвоночнику целые стаи неприятных мурашек. Как если бы вы в дождливый холодный и мерзкий день вытянули голую руку в окно. Пф, у меня всегда была богатая на различные глупости фантазия. Немудрено мыслить по-дурацки после этого «небольшого инцидента» с кровожадными млекопитающими! Не понимаю, кстати, чего это Синди разборки на тему не устроила — может, не хочет вот так сходу портить отношения с родственницей.  — «Позвольте»? — сестра тем временем переходит на хрипение, однако с полной готовностью и неизменно милой улыбкой впихнув парню свою порцию пакетов и огроменный розовый чемодан на колесиках. — О, спасибо, это весьма мило с твоей стороны! А то у меня руки отваливаются. Я вздыхаю, решив донести рюкзак самостоятельно — просто чего-то мне так кажется, что больше парень попросту не утащит. Он худой и особенно сильным не выглядит — но сестренке как-то вот вообще по барабану, она обожает эксплуатировать представителей мужского пола (да и женского, по возможности). Так что зря ты свои джентельменские замашки перед сеструхой показал, Виктор, ой зря… Впрочем, он пока не пялится на Синди, как это обычно бывает с теми глупцами, которыми она пользуется. Этот, кажется, вообще поставил себе цель как можно реже встречаться взглядом с кем-нибудь из нас.  — Покажи им комнаты, — тем временем командует Элизабет.  — Как изволите, мадам. Боже… чувак, как бы тебе намекнуть поделикатнее, что так уже лет сто не говорят?  — А вы, девочки, говорите, если вам что-нибудь понадобится, — «мадам» показывает в искрометной улыбке ряд ровных жемчужных зубов. — Не стесняйтесь.  — Хорошо, — быстро отвечаю, слегка приподняв уголки губ, после чего мы с сестрой идём вслед за странным пареньком, который, слегка опустив голову вниз, зашагал в дом. Так и не скажешь, что ему больно тяжело с нашими пожитками наперевес. Сестрица втихаря матерится сквозь зубы (кажется, на тему того, что её красивые ноги — оружие массового обольщения — вот-вот отвалятся), я беспокоюсь за своего кота и уныло кручу головой. Внутреннее убранство помещения подтверждает догадку о том, что местечко тут не самое лучше. Все как-то неопрятно, неубрано, пыльно. Ковер под ногами какой-то дешевый и явно не выбиваемый продолжительное время. Да и не только ковер! Все вещи в этом вопросе весьма сходны. Невесело тут у них как-то. Я не особенный эстет, конечно, и еще меньше аккуратист, но в таком месте явно жить бы не стала. По мере продвижения вглубь старинной постройки комнаты теряют презентабельность в геометрической прогрессии. Если «парадная» (или как это называется у русских?) еще была обклеена обоями, содержала исключительно современную мебель (дешевую, но все же), то дальше все мешается в какую-то кучу из антиквариата, откровенного хлама, дешевых предметов быта класса «эконом» и пыли. Будто заброшенную древнюю усадьбу спешно попытались превратить в жилое помещение, но потом махнули рукой, не доделав и половины задуманного.  — Ну и рухлядь, — присвистывает Синди, оглядываясь и стирая пальцем толстый слой пыли с комода, который стоял в углу и был чем-то похож на мебель ещё со времён династии Романовых.  — Это, конечно, невежливо, — со вздохом отзываюсь, покрутив головой. — Но, если честно, я с тобой совершенно согласна. Будь я чистоплюем, то уже билась бы в истерике. Сестра фыркает, эффектно встряхнув волосами. Кажется, она не чувствует того, что чувствую я — а именно ужасного затхлого сквозняка, привольно бродящего по всему телу. Тут гораздо холоднее, чем на улице, даже руки мерзнут. И еще Снежок в переноске чего-то беспокоится и шипит. Короче говоря, чего-то пока впечатление чем дальше, тем хреновее… Но постараемся надеяться на лучшее. Этот пацан, Виктор, немного непонимающе на нас косится, быстро обернувшись через плечо, но ничего не спрашивает. Он определенно не знает немецкий, так что почти наверняка испытывает неловкость, не понимая, о чем мы переговариваемся. Ну, что, «вступить в беседу», может?.. Он тут вообще кто, для начала? Прислуга, гость, еще один несчастный, сосланный родителями в глушь? Пока больше всего походит на первое. Просто он довольно странно себя ведёт, употребляя в речи давно устаревшие слова и обращаясь ко всем исключительно на «вы». Либо у него были слишком строгие родители, либо кто-то начитался книжек эпохи романтизма.  — Этот дом довольно старый, да? — пытаюсь завязать разговор и сохранять при этом максимальное дружелюбие. Я интроверт до мозга костей и в отличии от сестры не испытываю никакой острой потребности в социуме, но меньше всего на свете нам нужны конфликты с аборигенами. Больше чем болтать о фигне я не люблю только находиться с кем-то в напряженных отношениях.  — Да, вы правы. Круто. Это все, да? Скашиваю жалобный взгляд на Синди, но та слишком занята своими туфлями и попытками заставить ожить новенький айфон, ради разнообразия предоставив хлопоты по налаживанию контактов с местным населением мне-любимой. Вздыхаю, пытаясь сделать это как-нибудь более незаметно.  — Я слышал, — он запинается, явно припоминая фразы, но, слава вай-файному божеству, таки соображает продолжить разговор. Без обид, но с французским у парня довольно-таки хреново обстоят дела. — Я слышал, что вы из Парижа. Вам почти наверняка будет здесь довольно скучно.  — Мне вполне нормально, я не любитель компаний и пати, — догоняю его, предоставив сестре возиться с её любимой игрушкой и тихо крыть матом весь белый свет. — Много в доме народу? Наверняка ведь прислуга нужна, чтобы обслуживать такое чудовищное жилое пространство. Давай на русский перейдем, — а то от этого акцента уши вянут.  — Как пожелаете, — он вздыхает и продолжает упорно избегать моего взгляда. И откуда же столько неловкости? — Прислуги недостаточно, всего две горничные. Некоторые обязанности выполняем мы с Дарьяной… Он замолкает, явно не имея желания болтать дальше. Я тоже решаю оставить свои попытки, молча шагая по несколько запущенного вида галереям. Абзац, товарищи, полный абзац — зная свою очаровательную родственницу, могу предположить, что Синди теперь просто из принципа решит раскрутить неразговорчивого и, кажется, замкнутого парня на отношения (ну, если кого посимпатичнее и поинтереснее не обнаружит). Так, ради проверки сил. Ладно, пусть ребенок развлекается, я-то точно тут со скуки не помру, если только найду библиотеку. И вообще, этот индивид для меня, предпочитающей представителей противоположного пола постарше, слишком молоденький, а сестре как раз будет. Честное слово, плакать не буду. Эта тетя Лиза, кажется, вполне нормальная, с ней в конце концов поговорить можно будет, если «потеряю» на время сестру, когда та возьмется за дело.  — Эти комнаты мадам приказала приготовить для вас… — негромко констатирует Виктор, не подозревая о том, что его судьба на ближайшие полтора месяца уже решена. Он отдает нам ключи (снова то же ощущение сырого промозглого холода от соприкосновения с в общем-то вполне нормальной, человеческой температуры, рукой) и спешит смыться так же быстро, бесшумно и незаметно, как он и появился. Сестрица с воплем облегчения, достойным вождя индийского племени, бросает свои красивые косточки на шикарную кровать с местами подпорченным молью балдахином. В воздухе, словно две боевые ракеты, друг за другом просвистели две белые туфли. Благоразумно отойдя в стороночку, я спешу выпустить своего бедного кота из плена переноски и окидываю довольно-таки просторное — во всяком случае, явно больше комнаты в Париже — жилое пространство заинтересованным взглядом. Очень убрано, особенно если сравнивать со всем остальным зданием, даже старые вещи выглядят скорее как раритет, чем как хлам. Обои новые, но не такие страшные и дешевые, как в коридоре — нормальные, короче говоря. В общем, видно, что комната и почти вся мебель старая, время не могло не оставить следа, но помещение вполне пригодно для того, чтобы жить. Тут могло бы быть своеобразное очарование и уют, если бы не одно скверное обстоятельство — холод, пробирающий, сырой, какой-то чуть ли не мертвенный отвратительный холод. А ведь на улице-то, блин, невероятная жара, начало июля.  — Не так уж плохо, правда? — насмешливо уточняю, решив подумать о странностях попозже. — Мебель, кажется, из черного дерева… Смотри, какое красивое зеркало. Навскидку — лет двести, не меньше.  — По мне, так пусть хоть позолотой оно покрыто! — доносится с кровати короткое раздраженное рычание. — Здесь коммуникации хоть какие-нибудь есть? Телефон ни хрена не ловит! И еще вопрос касательно душа остается открытым, между прочем.  — Вон, смотри, дверь какая-то, — довольно безнадежно фыркаю, с прискорбием осознавая, что это скорее всего проход во вторую комнату (непроста же Виктор оставил здесь нас обеих). — Надежда умирает последней, давай посмотрим. Синди снова издает тот же рычащий звук, но поднимается, стащив с себя ободок и бросив свой любимый аксессуар на вышеупомянутое раритетное зеркало (туалетный столик, точнее говоря). Я надавливаю на красивую, но несколько провисшую и покоцанную дверь плечом, и та угодливо поддается — и впрямь, еще одна комната. Весьма удобно, конечно, что у нас будет возможность попасть сразу друг к другу, но отсутствие душа все еще ну вот очень огорчает. Может, тут хоть будет? Внимательно обвожу взглядом открывшееся взору и вдруг замираю, совершенно пораженная. На несколько секунд из головы пропадают все осознанные мысли, остается лишь неприятный вакуум на месте мозга, да еще глубочайшее удивление, заставившее втянуть себя воздух и чуть отступить назад. Какого черта?..