Шепот Черных Облаков - Песня Вечности

Эта комната… Каждая деталь: слегка пыльные выцветшие шторы голубого оттенка, белые стены и даже небольшой камин, — всё здесь кажется до боли знакомым. Но ведь это просто невозможно! Вроде бы, никогда не страдала проблемами с памятью, и, насколько эта самая непроблемная до этого память подсказывает, у тетки мы впервые в жизни. Одновременно, черт возьми, могу поклясться, что знаю тут все ни капли не хуже, чем дома — будто бы именно вот здесь провела всю предыдущую жизнь. Разум просто встает в логический тупик, пытаясь подыскать феномену хоть какое-то объяснение. Может быть, например, что-то подобно я видела во сне? Но тогда откуда такое чувство, что эта комната как-то со мной связана? Ответ, до ужаса скучный и вполне меня устраивающий: переутомление, оно во всем виновато. У сестры же всё нормально… Встряхиваю головой, почувствовав, как одна из заплетенных кос отрезвляюще хлестнула по щеке (это одна из причин, по которой я ношу странную для своего возраста прическу) и захожу наконец внутрь.  — Здесь есть ванная, — машинально говорю Синди, со странным ощущением прохаживаясь по своей — определенно — комнате. — Вон, там. Иди первой, я хочу осмотреться.  — Обожаю тебя! — сестра оценила масштаб самопожертвования, поскольку меньше часа у неё банные процедуры не занимают. Фыркаю, вроде как покровительственным щедрым жестом взмахнув рукой, в духе: «Так уж и быть, смертный». Родственницу как ветром сдуло. Еще раз скольжу взглядом по одури знакомым стенам, тяжело свалившись на кровать. Кажется, обои были другие, бархатные… Письменный стол не был таким обшкрябанным, он стоял у всегда открытого окна, из которого открывается прекрасный вид на господский сад… Вдруг какая-то неведомая сила (возможно, желание покончить с этим странным состоянием) заставляет подняться с кровати, подойти к слегка запотевшему окну и посмотреть на открывающийся за ним вид, резко отдернув в сторону шторы. И вот тут, дорогие товарищи, вполне себе спокойную меня пробивает на нервное хи-хи. Стою, как дура, прислонившись плечом к стенке и нервно посмеиваюсь, в уме составляя десятки схем вероятностей того, как я могла узнать — и не сходится ни единая. Потому что, черт побери, невероятно! Сад. Огромный, порядочно заросший и куда более запущенный, чем виделся в голове, но сад! Голова неожиданно начинает кружится, добавляя к и без того хреновому состоянию острую, ломкую, пульсирующую боль в висках. В глаза темнеет, и я чуть было не падаю, чудом удержавшись на ногах лишь из-за так кстати подвернувшейся благословенной стеночки. «Лето. Одуряюще жарко. В раскаленном сонном воздухе весит сладкий, кружащий голову аромат множества цветов. Весь мир цветет! Взгляд рябит от окружающего буйства красок, от яркого-яркого света солнца, от пряного запаха земли, от полуденного зноя. Мне почему-то очень смешно, не понимаю из-за чего, не помню… Рядом кто-то есть, но я его совсем не вижу. Я слышу его.  — У цветов есть сердце, мадемуазель, есть голос. Они часто разговаривают с нами, просто мы не можем услышать и понять. Посмотрите. Не правда ли, некрасивый цветок? Его зовут Амарант. Вам смешно… Да, разумеется, такое красивое имя у некрасивого цветка. Конечно, вы смеетесь. Но ведь ему бывает больно. Это грустный цветок, мадемуазель, цветок печали и безнадежного чувства.» Проморгавшись немного, возвращаюсь к действительности, хотя в голове все еще эхом звучат отголоски чужого голоса. Ничего себе, уже и галлюцинации поперли! Со мной частенько происходит какая-нибудь не совсем объяснимая ерунда, но настолько далеко дело, кажется, зашло впервые. Озадаченно кошусь на котейку, будто ожидая от него какого-то совета. Так, подруга, обобщим-ка еще разочек: а) мы ощущаем себя здесь не в своей тарелке, б) комната нам знакома, хотя мы тут совершенно точно никогда не были раньше, в) недавно, вот буквально две минуты назад, нас посетило видение (обзовем это так, потому что психоз — вещь неприятная). Похоже, чем дальше в лес, тем дороже дрова. Хмурюсь и чешу переносицу, сделав безрадостный вывод о том, что-либо со мной что-то совершенно точно не так, либо с этим местом. Осталось только понять почему и какое из двух предположений верно.  — Gottverdammt! *«Черт!»* Твою… Лиса, иди сюда, пожалуйста! — оторвавшись от размышлений, плетусь туда, откуда, наверное, на ближайшие пару километров разносится визгливый и полный недовольства голос сестры. Вышеупомянутая обнаруживается весьма скоро, распространяющей вокруг себя волны недовольства. — Was ist das für ein Mist?! *«Что это за хрень?»* Я с наполеоновским спокойствием складываю руки на груди, про себя отметив, что здесь мне обстановка тоже кажется знакомой, но весьма и весьма смутно. Вздыхаю и с толком поясняю своему неразумному дитяти:  — Это, милая, вполне обычный водонагреватель. Не бойся, он не кусается.  — Эта хреновина выглядит так, словно вылезла прямиком из ада!  — Да нет, нормально все, — подхожу поближе к старому пузатому гиганту. Да не такой уж он страшный, блин, вполне обыкновенный, только старый уж больно. Подбираю объяснение на уровне сестры, которая от техники далека настолько, насколько это в принципе возможно. — Ну, чтобы водичка теплая была.  — Надеюсь, этой фиговине не двести лет? — язвительно уточняет Синди, неприязненно глянув на чудо инженерной мысли.  — Нет, зачем? Всего лишь лет тридцать-двадцать пять… Но он, кажется, вполне рабочий, только не раскочегаренный ни черта, — вздыхаю, покрутив головой в поисках дров. — Придется подождать минут двадцать, если у меня все получится с первого раза. Сестренка криво, но беззлобно ухмыляется. По отдельности мы так себе, а вместе всегда весьма эффективный тандем, потому что у неё достаточно энергии и настырности, чем боженька меня обделил, а у меня немного побольше знаний, которыми младшая не обладает. Принцип взаимопомощи у нас выработался, кажется, с пеленок.  — И вот откуда ты умеешь такое, а? — уточняет она.  — Смирись, я просто иллюминат. Выхожу из ванной, надеясь отыскать спички для розжига водонагревателя. Сестра плетётся следом, не желая оставаться там одной. Конечно, не дай бог, это огромное чудовище её сожрет и переварит в своем чреве! Передо мной тем временем встает психологическая дилемма: обратиться к Синди, которая курит, но держит это в страшной тайне и отвратительно относится к одному упоминанию сего факта, либо плестись на поиски аборигенов и объяснять им плачевную ситуацию.  — О, смотри! — фыркает Синди тем временем. — Кто это у нас тут такой романтичный, а? Перевожу взгляд туда же, куда смотрит она, и немножечко фигею. Букетик, преспокойно и весьма удачно затаившийся в неприметном углу на комоде. Черт, неужели я действительно не заметила в первый раз?.. Вроде, внимательно осмотрелась. Хотя, возможно, была слишком поглощена внутренними странностям? Все равно удивительно как-то. Ну, ладно, будем считать, что просто не обратила внимания. Сглатываю, подходя ближе — совершенно свежие цветы, будто только что сорванные, но весьма и весьма простенькие, чуть ли не сорняки. Мальва, скромненькое нечто под красивым названием «утреннее сияние» и… и амаранты. Чертовы амаранты. Это немного напрягает. Я не совсем уверена, что букет действительно был здесь минуту назад, к тому же эти цветы! Точно такие же только что мне привиделись. Не бывает таких больших совпадений. Или я реально себя просто накручиваю?  — Чего ты так на этот веник уставилась? — поднимает бровь сеструха.  — Да нет, ничего, неожиданно просто, — отмахиваюсь, решив ничего не пояснять. — Думаю, нам спички надо бы где-нибудь раздобыть. Только она собирается ответить, как дверь в смежной комнате без стука распахивается, являя нашим взглядом высокую русоволосую человеческую особь средних лет. Применив свои выдающиеся дедуктивные способности, делаю вывод, что перед нами, скорее всего, одна из двух упомянутых горничных, несмотря на отсутствие классической формы. Женщина косится на нас недовольным, угрюмым взглядом, в котором читается вполне типичное: «понаехали тут», и хмуро выдает, пройдя к нам и, видимо, считая, что в приглашении не нуждается:  — Вас хозяйка зовет в зал, на обед. Синди прищуривает глаза, как пантера, углядевшая хорошую добычу, а я мысленно сочувствую этой безрассудной женщине, которая сама не знает за то, как горячо должна благодарить провидение, что Штольц младшая сейчас немного уставшая. Лично самой мне поведение прислуги (тем более чужой) глубоко безразлично, только вот один вопрос интересует. Прежде, чем сестра переходит в фазу активного наступления, поспешно задаю его, ибо понимаю, что больше возможности не будет:  — И вам здравствуйте. Извините, можно спросить? А кто убирался в комнатах перед нашим заселением? Ответ услышать не успеваю, ибо нитью разговора всецело овладевает дорогая родственница, жаждущая кровушки и зрелищ:  — Да что ты себе позволять, Hure! — чуть ли не шипит она, окидывая взглядом прислугу. — Во-первых, ворваться в мою комнату без… эм… — не зная, как сформулировать, она экспрессивно стучит по подвернувшейся поверхности. — Какая наглость! Где наши «Здравствфуйте» и «Изфините за беспокойстфо»?! Тетушка совсем распустить Фас, в этом доме грязь фезде! — громко отчитывает женщину сестра на очень тяжело хромающем русском, при этом чуть ли не кидаясь на бедную служанку. — Я такого не позволять больше! Taugenichts! *«Бездельница!»* Горничная безучастно пялится на сестру не столько со страхом, сколько с искренним недоумением. Она явно не ожидала каких-либо претензий к себе. Особенно в таком тоне. Особенно от милой девочки-иностранки с кукольной внешностью. Вздыхаю. Раньше гонца могли казнить за дурные вести — сейчас, кажется, тоже актуально в некотором роде. Со стороны Элизабет не очень-то вежливо и благоразумно звать нас прямо сейчас, можно было бы и дать немного времени прийти в себя, помыться и разобрать вещи…  — Милейшая, — встреваю, потому что знаю, что эти отчитывания могут и до вечера продолжаться. — Будьте добры выйти, мы с сестрой переоденемся. Через десять минут проводите нас до зала, ладно? Прифигевшая от такого приема бедная русская лишь кивает и спешит смыться, хлопнув за собой дверью. А что? Мы умеем производить впечатление, ага. Милый ребенок раздосадованно косится на меня с видом кошки, из когтей которой ускользнул толстый аппетитный мышонок, и недовольно фыркает, недвусмысленно демонстрируя, что, только попадись ей эта грубиянка снова, ничем хорошим дело не кончится. Знаем-знаем, проходили. Хорошо, что мы сестры и поддерживаем весьма теплые отношения, а то этой юной леди палец в рот не клади.  — Не пойдем же мы в таком виде, — как всегда, тушу разгорающийся пожар логическими доводами. — А опаздывать будет невежливо. Так зачем тратить время на эту кулему?  — Ну ок, — неохотно отзывается наша красотка, сдув с лица длинную прядь. — Но это ведь беспредел какой-то! Мы ещё даже не придумали, как пользоваться этой водонагревательной хренью. А душ? — протестует она, поджав губы и недовольно глядя на меня.  — Тут душа нет даже, тут только ванна, — сдержанно ухмыляюсь, мысленно соглашаясь на все сто с этим недовольством. — Ну, раз уж хозяйка дома зовет… Как ей отказать-то? Так что давай, а то мы в курсе, как ты собираешься.

***

      Приходим мы даже без опоздания, вроде бы, но самыми последними, за что спешим извиниться с милыми улыбками. Элизабет машет руками и уверяет нас, что вообще-то в её доме обычно все едят, когда им хочется, но сегодня в честь нашего приезда нечто, вроде совместного обеда-ужина. Круто, конечно, слов нет, но лично я вот ни капли бы не расстроилась, если бы мы поели по отдельности. Тетушка, конечно, миленькая, но собачек ей я никогда не забуду, кроме того эта угрюмая горничная тоже почему-то занимает место за общим столом. Окей, просто постараемся достать питательных веществ для своего организма и побыстрее ретироваться обратно. Пахнет поданное на стол, вроде бы, съедобно. Проходит ужин-обед вполне в целом неплохо. Пересчитываю всех присутствующих: Элизабет во главе стола; мы с сестрой; Виктор и очень красивая, но как-то недружелюбно поглядывающая на нас девушка, которую представили Дарьяной, напротив нас; уже получившая сегодня горничная (узнаем, что она прозывается Татьяной Васильевной) и еще одна женщина из прислуги, Аннушка, помоложе, энергичнее и улыбчивее. Накрыто прямо на семь персон — подозреваю, что собрались совершенно все обитатели доисторического строения, даже Снежок, которому я втихаря бросаю под стол то то, то другое. Чувствую себя неловко, потому что, во-первых, просто вообще не люблю находиться в компании, да еще и малознакомых людей, во-вторых, мерзну и ощущаю себя так, будто нахожусь в очень древнем сыром склепе под землей, а не в несколько сумрачной, но вполне себе нормально обставленной зале. Болтают Элизабет, Синди и — чуточку поменьше — Аннушка. Тетушка знакомит всех со всеми, объясняя, что Виктор и Дарьяна тоже её двоюродные племянники, но по другой ветви, они живут здесь каждое лето, а горничных она вот совсем недавно нашла, расспрашивает обычную ерунду, которую по мнению взрослых нужно спрашивать у детей и подростков — как в школе? женихи есть? Синди бодренько отвечает на французском, усердно лыбится и просто напропалую флиртует с парнем, который сидит, не поднимая глаз и отвечая только тогда, когда молчание выглядело бы совершенной невежливостью. Остальные присутствующие, включая меня, отмалчиваются. Знаете, создается такое впечатление, что каждый человек испытывает своего рода неловкость, только у всех это по-разному выражается. От Дарьяны почему-то исходит агрессия, постоянно можно ощутить её раздраженный взгляд, и абсолютно понятно, что она приезжим не рада. Ясно. Я бы тоже не обрадовалась, если бы почти что ко мне домой заявились какие-то левые родственники. А Виктор, похоже, мой собрат-интроверт — тоже вполне могу понять и даже предполагаю, что вела бы себя подобным образом, если бы ко мне стал навязчиво лезть симпатичный парень. Слушая разговоры, мне хочется немного приостановить явно вошедшую во вкус Синди, а ещё меня очень волнуют появившиеся в нашей комнате из ниоткуда цветы. Стоит ли прерывать сестру и поднимать эту глуповатую тему с букетом?  — Здесь, должно быть, очень красивый сад, — осторожно и очень негромко замечаю, обращаясь главным образом к двоим «кузенам». Все-таки интровертам, вроде меня, легче говорить с глазу на глаз, а не когда внимание всех присутствующих сосредоточенно на разговоре. Дарьяна фыркает, отбросив назад шикарную копну густых черных волос. Виктор немного вскидывает взгляд, и в его глазах на секунду мелькает не совсем ясный немой вопрос, ответа на который я совершенно точно не знаю.  — Сейчас сад несколько запущен, мадемуазель, — серьезно? Мне кажется, что я слышу легкий оттенок грусти в его голосе. — Но раньше он был действительно прекрасен. Миловидное, но несколько бледноватое лицо Дарьяны искажается сначала непониманием, а после — откровенной злостью. Типичный холерик, совсем не контролирует проявление своих эмоций. Другое дело, что я даже не понимаю, чем вышеназванная злость была спровоцирована. А девушка едва ли не скрипит зубами, уничтожающе глянув на родственника:  — Жаль, что прошлое вернуться невозможно, — едва не скатившись в шипение, выразительно выдает Дарьяна. В её черных глазах — искры. Парень пожимает плечами, не озадаченный, не раздраженный и не испуганный этой вспышкой — как была, так и остается очевидная отстраненность от действительности. А я вот, напротив, несколько озадачена. Просто кузина произнесла это так… с намеком, будто хотела напомнить о чем-то, одернуть. Очень странно. Всего лишь невинное высказывание о саде — ну что в нем может быть плохого или крамольного? Как говорил один великий человек, все страньше и страньше.