Собачье счастье

Как стекает роса утренняя с листа березового в речку Зижву, так стекала вода студеная с тела девичьего белого, как та береза стройного. Сидела Осока, как горлица в клетке, в лохани с водой и задумчив был взгляд ее глаз ведьминских. Вокруг сновали повитухи ее, да старая мать, за ночь одну, как лунь побелевшая. — До чего же пригожа дочь твоя, старая Маиша, до чего же густы ее волосы! — не могла все надивиться красе девичьей старая баба, что слыла главной свахой деревни ихней, — кто же жених-то? — Как зол язык ваш людской, как черство сердце человечее, — прошипела Осока, отвернув голову от бабы сварливой. Мать пробурчала что-то уж совсем неразборчивое, да вон из светелки ее выскочила. Запахло травами луговыми сушеными, запахло маслами ароматными, да принялись руки шершавые, рабочие, по телу девичьему смеси колдовские растирать. — Эх, ни к чему тебе эти травы да притирания, тебе лишь глазом моргнуть, да ляжет у ног твоих любой, да на коленях плестись будет, как собака верная! Вздрогнула Осока, да вспомнила о женихе своем. В горнице отмывали пса от паразитов лесных, от репья шкуру чистили. Отъелся за неделю пес, уж не торчат более ребра постыдные, уж не глядит он волком кровожадным на каждый кусок, почти ручным зверем стала тварь Божия. — Эх, глупа дивка, — сплюнула вдруг грозно бабка Аглая, что в углу все сидела. Была бабка Аглая стара, да мудра. И пусть колкая на язык, да рука тяжела ее, а прислушивались к словам ее жители и не была Осока исключением. — Продолжай уж, коль разговор зачала, баба Аглая, — мотнула Осока головою игриво, брызгами с волос ее повитух обдало. — Замуж за пса собралась, так и сама чтоль собакою стать захотела? — Уж не тебе я буду рассказывать, отчего супруга такого выбрала, — нахмурила брови черные девица, — да и лучше уж за псиною рабой послушной ходить, чем за старым Каркуном, не права ли я? Улыбнулась беззубым ртом бабка Аглая, топнула ногою костлявою. — Эх, бисова девка, не зря, не зря заглядываются на тебя парни младые безусые, да совсем уж мужики! Так их мужчин вечно и тянет туда где другим боязно, — и грустным вдруг голос вещуньи мудрой стал, —, а как уж оскалятся губы сахарные клыками волчьими, как выглянет из-под стана стройного изнанка чертовки, мавки безжалостной, так и сил бежать нет у бедненьких, гииибнут, гииибнут мужчины в лапах таких как ты, девка бисова. И не ругаю я тебя, и грехом жизнь твою не осрамлю, а все потому что сама такой была. Эх, скольких я тогда тоскою смертною замучила, скольких я по молодым годам, как лисица хитрая запутала да на погибель оставила, сколько семей разбила…да отказала я шаману нашему, отказала, да грубостей наговорила…проклял меня старик…стало портиться тело мое, дрожать стали руки белые, пошли по коже шелковой шрамы да раны рваные…бежали жёнихи от меня как от чумы, бежали…да остался один. Каркун. За него замуж и пошла и невинность свою ему одному подарила, и не раба я ему, а госпожа любимая, любовь его первая, да последняя. И сейчас еще по утрам носит мне огонь-цветы, и сейчас еще целует руки мои, да на рожу мою морщинистую все никак не налюбуется, — закаркала старуха смехом жутким, кашляющим. Молчала Осока. Молчали повитухи. Лишь звонко капли о воду разбивались, с волос ее падая. — Зол наш шаман, — медленно проговорила Осока, вставая из лохани, да в широкое полотно кутаясь. «Да, недаром я девка бисова, если еще раз рожу его когтями не задену!» — сверкнули гневом глаза зеленые и вторил им дождь на улице, так неожиданно вдруг начавшийся. — Да взглянет Бог верности и счастия семейного, светлый Айзбох на детей своих, что сидят преклонив колено одно перед ним и молят о милости его и счастии. Глядела Осока глазами спокойными на мужа своего и не было смуты в ее душе, не было страха и паники. Лишь судачили курицами назойливым гости их пиршества скромного. Сплетни разносились грязные, да не смел никто и слова сказать против столь союза необычного. Не бывало еще такого чтобы девица красная пса в мужья брала законные. Ну да какая им, впрочем, разница? Уставлен стол кушаньями, ломятся тарелки и подносы от еды, не кончаются в кружках вина да медовуха. Поздравляли молодых. Эх, сказочно хороша была невеста юная! Длинные черные волосы уложены в прическу сложную, цветы нежные, что два дня мальчишки с самых топких болот таскали, лепестками белыми украсили локоны тяжелые, умелые руки приподняли их, оголив шею белую, лебединую, жилку синюю, трепещущую от жажды жизни, обнажили обзору людскому. Обхватывало одеяние белое точеную фигурку девичью, зелеными узорами рукава пошиты длинные. И не было гостя ни одного, кто не желал бы невесту юную, не было ни одного мужчины иль мальчика, кто не хотел бы на сеновале эту девушку обучать премудростям любви… — Согласна ли ты, дочь старой Маиши да удалого стрелка Кочубея-удальца, Осока-краса, добровольно взять в мужья, — замялся жрец, губы покусывает нервно, да на пса оглядывается, не приходит в голову мысли спасительной. — Пса моего — Волкодава-молодца — я готова взять в супруги законные и любить его, и заботиться, и ложе с ним одно делить согласна я, — улыбнулась Осока, до боли сжав кулачок, так что врезались ногти острые в кожу нежную, и мигом в ранках кровь сгустилась черная. Хоть покраснел жрец от корней волос и до самого пупа, хоть и округлились глаза его от священного ужаса перед пороком подобным, а понял он, что не стоит процедуру затягивать, уж засверкали гневом глаза ведьминские, уж чаще дышит невеста невинная и видна ему гроза в душе ее. — Согласен ли ты, пес, сын бога Брасты, верховного бога и покровителя зверя лесного и скота домашнего, взять в жены прекрасную свою возлюбленную, Осоку, дочь старой Маиши? Посмотрел пес глазами своими темными на невесту свою. Негромко зарычал он в ответ на слова жреца и сомкнул челюсть на руке супруги своей, давая понять, что люба ему эта девушка и будет он с ней и в горе и радости. — Дарую вам благословение богов наших, да прибудет в ваш дом счастье, да озарятся светом дни ваши совместные. Скрепите же союз сердец своих поцелуем горячим, живительным. Хоть и жутко было Осоке, хоть и волновали ее челюсти мощные мужа ее, а подставила губы невинные. Встал на задние лапы Волкодав и оказался выше жены. Прижалась девушка к мощной звериной груди, зарылись пальцы в шерсть густую. И пахло от Волкодава травами колдовскими и дурманил запах разум ее. Чувствовала она силу его и защиту надежную и ушел страх. Легли лапы тяжелые на ее плечи, ткнулся нос влажный ей в губы и затопило счастье тело девичье. Различен, различен поцелуй у людей и животных. Игриво хихикнула жена молодая, облизнув солоноватый нос Волкодава и отразилась смешинка в умных собачьих глазах. Злобно трясся старый шаман, глядя со своего пригорка на гуляющую деревню и душа его ночи чернее и гнильше слежавшегося у дороги трупа была неспокойною. Ох и злился, злился ведьмак! Сильна девка-глаза ведьминские! За пса замуж пойти изволила, а все зачем, зачем? А чтоб ему отомстить, болезному. С любой псиной, а лишь бы не с ним! Былааа, былаа на его памяти такая дивчина, в коей уж и не признает никто страшную бабку Аглаю. Сбереглась тогда девчонка в доме ведьмы Алжихи, замуж за ее сына пошла, лишь бы от хвори страшной избавиться, да от проклятия уберечься. И ничего, живут себе счастливо! Давно уж нет на свете Алжихи — ведьмы могущественной —, а не трогают проклятья его старую Аглаю, знать бережет ее Каркун, любовью своей от беды ограждает. Уж сколько лет хотел он на Осоку порчу навести, уж сколько хотел он ее со свету сжить! Эх, согласись она тогда на одну с ним ночь и забыл бы он навек, что живет под боком у него ведьма черноволосая, намертво бы еще к ней Эстана приворожил, так нет! Закипела в ней кровь ведьминская, еще неразгаданная, да гордость девичья, сама на себя беду накликала! Уж злопамятен был старый шаман и не прощал он отказов никому. -Погоди, погоди ведьма зеленоокая, посмотрим что ты после брачной ночи скажешь сегодняшней, ты и не ждешь ее и не боишься, думаешь не тронет собака верная твое лоно девственное, думаешь не позарится псина на тело твое белое?! И засмеялся старик смехом жутким и долетел тот смех до ушей Осоки-красы и вздрогнула она. Да прижалась лишь крепче к супругу к своему и снова запах трав и сила его ее успокоили.