Эльфийская песнь

       — Эндрих! Эндрих, где ты?! – по коридору разносился звонкий голос, который, несмотря на возраст кричащего, всё ещё сохранял свою привлекательность. — Я здесь, — лениво протянул король, перекидывая ноги на подлокотник кресла. Голову он опрокинул, и тёмно-русые волосы разметались по красному бархату. — Эндрих, почему ты всё ещё здесь! – папа-омега, заметно запыхавшийся, но при этом с гордо поднятой головой и расправленными плечами, стоял у входа в покои своего сына.       Метнув голубизной глаз в сторону короля, Линсент проговорил уже более мягко. — Эндрю, мальчик мой, — он подходил ближе, а король тем временем заметно напрягся, стиснув челюсть и нахмурив брови. Ему никогда не нравилось, когда отец так его называл. – Ты же понимаешь, как важны выборы наследного принца. В конце концов, ты единственный альфа, правящий со стороны семейства Голдсен за последние триста лет… — омега сделал грустное лицо, отчего его морщинки вокруг глаз стали более заметными. — Отец, — король выпрямился, но не решился встать. Смотря на своего задумчивого родителя, Эндрих прекрасно понимал его опасения.       В семействе Вундбердж, правящей Гринфертом после жесточайшей борьбы за отделение государства, наследниками всегда рождались омеги. Поэтому ещё тогда был создан особый способ выбора претендента в супруги наследника Вундбердж: прибывающие с разных земель страны, а после и приближённых государств альфы боролись за руку и сердце омеги. За все триста лет ни разу не появлялся альфа, поэтому после рождения Эндриха встало много споров о будущем правящего семейства. Благодаря Линсенту, папе-омеге, за Эндрихом сохранилось право наследства, вот только не все были так же благосклонны к нему. Соседствующие страны, которые уже привыкли и буквально готовили своих претендентов с рождения, были озадачены. Некоторые в ярости желали отвоевать Гринферт силой, и именно тогда Эндриху Первому пришлось бороться с ними. Своего десятилетнего сына он брал в военные походы. Один из жестоких боёв с северянами закончился смертью короля и юный Эндрих Второй взошёл на престол в пятнадцать. Уже тогда его характер стал холодным и грубым, черты лица ужесточились, а тело крепло при каждой битве за родные земли.       Много времени прошло, прежде чем Эндриха приняли как правителя и с готовностью подчинились ему. Народ полюбил своего короля, но с каждым годом в них рождались сомнения: а будет ли король продолжать свой род, и кто станет его супругом? С каждым балом, устраиваемым Линсентом, рождалось всё больше и больше сплетен, которые следовало пресечь. Ради благополучия семейства Вундбердж и всего королевства в целом.        — Перестань так много думать, — голос раздался у самого уха короля. – В свои двадцать девять ты ведёшь себя как глубокий старик. — Совсем скоро мне будет тридцать, — хриплым басом проговорил Эндрих, поднимая голову и смотря на своего отца. — А такое ощущение, что все сто тридцать! – возмутился омега, разводя в воздухе руки и снова скрещивая их на груди, как делал это всегда при разговорах с сыном. – Как долго ты ещё будешь здесь сидеть? — А что, все омеги разбежались, и я могу выйти? – король вскочил с кресла и подбежал к окну. – Ах, нет. — Чёртов негодник! – Линсент подошёл к сыну и легонько ударил его по плечу. – Долго ты ещё будешь их мучить? — А кто сказал, что всё будет легко? – король продолжал смотреть в окно и явно наблюдал за чем-то. – Мне не нужен слабый омега, который при любых трудностях будет падать в обморок. Да и к тому же, мне нужен альфа в наследники… — И что, ты будешь мучить бедного супруга, заставляя его рожать для тебя каждый год? – Линсент посмеялся от собственных слов и уселся в кресло, расслабляя мышцы, но при этом не отводя взгляда от сына. — Если придётся. Омега должен быть способным и на это, — на лице Эндриха появилась лёгкая улыбка. — Тебя ничто не исправит, — обречённо произнёс отец. – Ещё скажи, что и в походы брать будешь! — Если придётся, — повторил король, задёргивая шторы, и улыбка на его лице казалась угрожающей.       Линсент ничего на это не сказал. Да и смысла нет. Сын был потерян ещё в детстве, его воспитанием занимался муж, Эндрих Первый. И омега с горечью замечал, как похож Эндрю на своего отца. Волевой и статный, он был очень высоким. Его кожа быстро загорала на солнце, а волосы с каждым годом становились всё темнее, такими были и предки короля с южных королевств. От папы-омеги Эндриху передалась лишь голубизна глаз и ямочки на щеках, когда тот улыбался. Но делал он это настолько редко, что похоже никто, кроме самого Линсента этих ямочек не видел.       После долгого молчания, король заговорил первым. — Прости, отец, — сказал он, затем прочистил горло, пару раз кашлянув в кулак. – Прости, что, возможно, не оправдал твоих надежд. Он поклонился и быстрыми шагами покинул покои. — Нет, Эндрю, — произнёс Линсент, вставая с кресла и подходя к окну. – Ты не виноват. Было глупо ожидать чего-то большего, чем я мог тебя просить. Омега отодвинул тёмно-синий гобелен и устремил взгляд сквозь стекло. Его взору открывалась площадка, которая сейчас была заполнена омегами, вот уже неделю ночующих у стен замка. — Надеюсь, ты сам не пожалеешь о своих решениях, сын мой, — монотонно проговорил омега, задёргивая штору.