Леди и вор

Феликс нагнулся, зашнуровывая берцы. За ним следили. Он чувствовал это, как иные смену погоды. Способность выработалась в Неверленде, когда за каждым кустом на него таращились луноликие, а за спиной было слышно, как змея, обвив молодой стебель, свисает с ветки. Феликс ждал, перекидывая из уголка губ в другой недокуренную сигарету, пока та совсем не размокла – это как часы, которые он никогда не носил. Запустив пятерню в спутанные волосы, парень выпрямился и вошел в «Кроличью нору». Кто бы ни следил за потерянными мальчиками, рентгеновским зрением он не обладал. – Вам не говорили, что торопясь, легко успеть на чужую встречу? Мужчина обернулся, хватаясь за спинку продавленного дивана: – Наконец-то! – Цена вам известна, – сказал Феликс, садясь напротив. – Да, да. Морис Френч достал из кармана куртки деньги и стал пересчитывать. Под ногтями застряла грязь, как будто он рыл собственными руками скованную морозом и асфальтом землю, чтобы наскрести несчастные двести баксов. Свои руки Феликс предусмотрительно прятал в рукава бушлата: и не холодно, и лишних следов не оставляешь. – Зачем тебе это, парень? – спросил мистер Френч, отслюнявив последнюю двадцатку. – Если сестричка Блю узнает – выдерет тебя розгами. – Может уже знает, – ответил Феликс. Мужчина обтер клетчатым платком мясистую шею. Когда-то Морис взывал к Голубой фее, просил стать крестной их дочери и защитить город от монстров, а получил Румпельштильцхена, который отнял все, чем он дорожил. Женщины! Они приходят, когда им надо, и уходят не прощаясь. И пускай под действием проклятия мистер Френч забыл прошлые обиды, тяга к разрушению их мнимого совершенства осталась, заставляя идти в монастырь и каяться в грехах, которых не совершал. На исповеди он делился своими помыслами: гадливыми и порочными, а мать-настоятельница вынужденно пропускала их через себя. Каждый день, двадцать восемь лет подряд, терпела эти вербальные надругательства, не догадываясь, что эта всего лишь чья-то агония. Морис помнил, как горожане, посовещавшись, устроили потерянных мальчиков в приют при монастыре. Хорошо же они отблагодарили монашек за заботу. Отношения родителей и детей, о которых он любил рассуждать за кружечкой пива с Албертом Спенсером и вдовой Лукас, в очередной раз доказали, что все мы одиноки. – Почему… – Потому что могу, – оборвал его Феликс и, откинувшись на спинку дивана, лучезарно улыбнулся, как умеют только молодые. Не то, чтобы парень искал оправдание своему занятию, они сами его находили. А еще он верил во вторые шансы и равные возможности даже для таких неудачников, как Мо Френч, особенно для таких, как они. Но в глубине души, если таковая имелась у сказочных персонажей, ему было плевать, использует ли разорившийся цветочник пыльцу, чтобы подлечить ослепшего пса, пострадавшего от нападения летучих обезьян, или снова решит вернуть дочь, а может, попробует культивировать в своих теплицах цветы Добра? Тогда нравоучительные феи им больше не понадобятся. «Пыльца фей», «ангельская пыль» - красивое название смертельной забавы, которая не делала жизнь лучше или худше, а всего лишь показывала мир под искривленным углом зрения. Впервые Феликс попробовал наркоту в Сторибруке, надеясь вернуть свою сказочную сущность. Марихуана, кислота, психоделика, вкус прокисшего времени, уроки игры на гитаре и чтение Тома Вулфа. Не помогло. И сейчас он не станет нянькой для города, выписавшего ему "волчий билет", несмотря на то, что за плечами многолетний опыт общения с детьми. – Используйте ее с умом, – предостерег Феликс, точь-в-точь папаша, провожающий шестнадцатилетнюю оторву в кино словами. – «Предохраняйтесь». Морис Френч прищурился, уж не дурят ли его, подсунув тертое мыло взаимен волшебства, но как проверишь на подлинность то, что отродясь в руках не держал? В прошлом сир Морис, растерявший былое уважение и титулы, всегда оставался в ладу со своей сказочной ипостасью, своими желаниями и слабостями. Феликс не знал ничего, словно родился на острове, застывшим во времени. Без воспоминаний о родном мире он был как человек без тени. Лампа над столом раскачивалась, отбрасывая косые тени, отчего казалось, что темная фея занесла топор над их головами. Спроси Феликс о причинах, толкнувших мистера Френча и прочих горожан взойти на этот помост, сколько душещипательных историй услышал бы, сколько времени потерял на лжи. В «Кроличью нору» влетел Брелок. Мальчишка замер на пороге, нервно озираясь, пока не заметил лидера. Переведя дыхание, он подошел к столику и прошептал Феликсу на ухо: – Легавый. Локсли. Он схватил меня в подворотне… Феликс кивнул. Эмма Свон – их дважды потерянная девочка, окружила себя шавками, точно престарелая собачница, а вместо ошейника с именем повесила на пояс полицейские жетоны. Дэвид Нолан – лаял, Киллиан Джонс – кусал, а Робин Локсли, Робин метил территорию, и Феликс не горел желанием испытать его меткость на себе. – Уходим, – велел он потерянным мальчикам. – Все – врассыпную! Ватага мальчишек хлынула наутек, а Мо Френч так и сидел на продавленных диванах, пока хлопок двери не вывел его из транса. Совет Феликса о преждевременных визитах явно запоздал. Схватив кепку, он вывалился на улицу и закосолапил к своему фургончику. * * * – И постарайся не делать глупостей, – повторила Эмма то, что касалось их всех, и отключилась. Во время разговора Регина делала вид, что шериф находится в непроницаемой телефонной будке. Английская чопорность и королевский темперамент боролись в ней до дрожи в плечах. – Шериф, кажется, вы попутали мой дом со своим офисом, – сказала Миллс, не оборачиваясь. – Дом подозреваемой, – поправила Эмма, и хотя ее раннему визиту имелось невинное оправдание, это уже не имело никакого значения, – ты все слышала? Регина не пропустила ни звука, ни треска, ни знакомого баритона, временами бархатного, а временами срывающегося до сиплого стона. Каково это - слышать Робина, говорящего ни с ней, но о ней, видеть, как Эмма слушает его и верит, как верила она, и чувствовать разрастающуюся пропасть между ними. – В его словах есть логика. Ты уже пыталась убить Мэриан. Сделаешь это еще раз. – Я не маньяк, мисс Свон, что бы вы обо мне не думали. – Но теперь у тебя появился мотив, – заметила Эмма. – Скажи, что я не права и Мэриан ничего не угрожает? Может, я и поверю. Наслышанная о сверхспособностях шерифа, Регина лишь рассмеялась. Знай, что по отношению к Миллс эти таланты бессильны, что Свон, подобно сбитой с толку овчарке, поджимает хвост, снюхивая с нее парфюм, не различает правду ото лжи, стала бы оправдываться? Регина молчала. И в этой надменной тишине не было ничего гордого. – Скажи, – прошептала Эмма. – Когда это вас интересовало то, что я думаю? Но я скажу. Мисс Свон, ваш эгоизм перешел на новый уровень. Раньше вы учили меня воспитывать сына. Выскочка из низов с поломанной судьбой, озлобленный, но возведенный в ранг Спасителя, меня – женщину, поднявшую ее ребенка! Учила хорошим поступкам, не овладев хорошими манерами. Как любить, не имея потребности и желания участвовать в жизни других людей. А теперь я должна думать и чувствовать как Эмма Свон? Эмма прикрыла веки. Большую часть монолога ей удалось пропустить мимо ушей, но иногда голос бывшей королевы становился таким визгливым и громким, что шериф невольно вздрагивала. Утро обещало спокойствие. Она снова ездила к монастырю. Кажется, это стало входить в привычку: встречать рассвет, глядя, как пепельные стены утопают в гранитных волнах залива, и первые розоватые лучи соскальзывают к подножию Сторибрука, а прибой просачивается в гравий, истекая голубой кровью. С людьми мир лишался своей истинной красоты. – Мисс Свон, беда в том, что вы ничего не боитесь, потому что вам нечего терять. И не надо мне про Прекрасных, Генри и Крюка – они лишь цветное приложение, вкладыш в середине комикса о Спасителе. Что для вас глупости и их последствия, когда вся жизнь – сплошная ошибка! Женщина маятником ходила из угла в угол. Все еще холеная, королева утратила прямоту, а голос властность. Отросшие волосы сгладили черты лица, отчего рот казался больше, а сама Регина – старше. Красное платье напоминало о Коре, смутные воспоминания и ничего родного. Когда Регина застывала в углу, обхватив плечи руками – Эмма не узнавала ее, но стоило женщине обернуться, вздувшаяся жилка на лбу завораживала Свон, но и та пряталась за длинной челкой. – Может, хватит? Регина остановилась, глядя на шерифа как будто впервые. Чужая душа – потемки, а ее - Марианская впадина: – Я бы вырвала твое сердце, только чтобы доказать свою правоту, но не могу. А ты, ты можешь все исправить? Эмма открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что не хочет и только покачала головой. – Как же я тебя ненавижу, – сказала королева, – за твою правду, за сочувствие, которое лишь свидетельство превосходства, за то, что вынуждена терпеть тебя больше жизни! Столько не живут. Так не живут. Разве что ведьмы и неоправданные ожидания. Еще в Зачарованном лесу, когда ей предсказали рождение Спасителя, что разрушит проклятие Злой Королевы, она ждала рождения отпрыска Белоснежки и Прекрасного Принца и провела двадцать восемь лет в плену Сторибрука до его приезда – ждала, не теряя надежды, что все еще обойдется. Не обошлось. А когда Регина начала новую жизнь, распрощавшись с прошлым, Эмма вывела его за руку из леса. – Посмотри на себя, – Регина схватила ее за плечи и развернула к зеркалу над камином. – Смотри! Сквозь амальгаму на нее взирало искаженное отражение: волосы растеклись по плечам, от лица отхлынула кровь, а глаза из-за отяжелевших век казались больше и глубже. Метаморфозы коснулись и скул с подбородком. Эмма не сразу поняла, что на нее смотрит другая женщина. – Что за черт? – вырвалось у Свон. – Да вот, хотела вас познакомить. Снежная Королева, – представила Регина незнакомку, – но ваши манеры, как всегда, оставляют желать лучшего. – Обойдемся без титулов, просто Эльза, – голос белой королевы напоминал журчащую капель. – Мисс Свон, мне много о вас рассказывали, еще о большем просили. Не успела Эмма произнести и слово, как рука Эльзы, преодолев зеркальную преграду, проникла в грудную клетку шерифа и сжала сердце холодной хваткой. После Коры она поверила в свою неуязвимость. А теперь тошнота подступила к горлу, телефон выпал из руки и по телу разлилась немота. Бледности Эммы могла позавидовать Снежная Королева. Да что там, они были похожи, как мать и дочь, иди Свон по проторенной в сугробах дорожке. Мысли и время остановились. Эмма очнулась на ковре, сконфуженно глядя снизу вверх на королеву, двух королев, и попыталась встать. – Что ты со мной делаешь? – Мисс Свон, – ответила за Снежную Королеву Регина, – я решила, что раз вы за тридцать лет не научились пользоваться собственными чувствами – они вам и не нужны. Сублимация способствует умственным процессам, а ампутация органов повышает интеллект. Можете считать это рождественским подарком. – Рождество через три недели! – сказала Эмма, прижав руку к груди. – Мне не терпелось. Сердце не билось. Тяжелый, уже не метафизически кусок льда размером с кулак грозил раздавить внутренние органы. Эмма понимала, что что-то изменилось, но не чувствовала что именно, и это пугало шерифа. Сложив руки на груди, Снежная Королева наблюдала за своей работой. Огромное декольте, словно портнихе не хватило лоскута для платья, обнажало грудь, отчего казалось, что женщина обязательно должна мерзнуть. Эмма перевела взгляд на Злую Королеву, вспомнив ее откровенные безвкусные наряды. Если это один из атрибутов монаршей власти, то Свон с радостью откажется от титула. – Что ты хочешь? – спросила она у Регины. – Совсем другой разговор, шериф, а то пыльца да пыльца, – Регина коснулась ее плеча, обходя со спины, и встала рядом с зеркалом. Истинные порождения льда и огня объединились против Эммы Свон. – У тебя сейчас только два варианта вернуть свое сердце. И я сомневаюсь, что два идиота или пират без корабля способны растопить сковавший его лед. – Вы хороши в поиске людей, – продолжила Снежная Королева, – и я хочу, что вы нашли кое-кого для меня. – Герду и Кая? – Брови Эммы взметнулись вверх, благо сарказм не зависел от наличия или отсутствия сердца. – Мою семью. Или вы думаете, что Снежные Королевы рождаются из снежинок? – Так я и думала, мэм. Эмме хотелось услышать в свой адрес очередной язвительный пассаж Регины о том, что ей оказали услугу, и теперь шериф полностью сосредоточится на работе, но та с тревогой вслушивалась в писк телефона на полу, заставив вспомнить о цели своего визита и подозрениях Робина. – Странный способ просить о помощи, – заметила Эмма, – тогда у меня тоже есть условие. – У вас? – Это может оказаться интересным, – сказала Регина, знавшая шерифа куда лучше, чем Снежная Королева. Эмма бросила Регине кожаную куртку: – Почини. Еще утром сама мысль просить Злую Королеву о такой услуге смущала шерифа. Миллс рассмеялась бы ей в лицо, провела рукой с едва уловимым фиолетовым свечением вдоль рукава и вернула бы одежку лучше прежней. Сейчас практичность взяла верх над чувствами. И если Эмме Свон суждено стать марионеткой в чужих руках, пусть уж в чем-то удобном и привычном. – Это все? – спросила Регина. Шериф пожала плечами и подняла неугомонный телефон. Развернувшись, Эмма надела любимую красную куртку и вышла из дома, невольно подумав, что красный – цвет Злой Королевы, ее знак. Странно, без сердца Свон должна была чувствовать себя неполноценной, но не чувствовала. Может Регина права? Даже желания накричать на эту самодовольную женщину не возникало как прежде. Что ж, ее уделали, и пока Эмма не найдет способ соскочить с крючка, нет смысла портить еще больше отношения. Не сейчас, когда ее сердце было в руках женщины, уязвленной своей уязвимостью. * * * Свон сказала: «без глупостей», – но не объяснила, что делать дальше, а бездействовать мужчина не умел. Это порождало в нем чувство беспомощности. Робин Гуд жевал, битый час наблюдая за «Кроличьей норой», а встречные машины обдавали его лимонным светом фар. Прежде он гасил нетерпение, сидя в засаде и жуя травинку или рассматривая рисунок на коре дерева, но Зачарованный лес зачаровали, и ему оставалось довольствоваться лишь мятными пастилками. Робин думал, где поступил не так. С женщинами все просто: шепчешь пару комплиментов, танцуешь, берешь в постель, делишься частью своей жизни. И это тоже осталось в прошлом. Его словно разбудили посреди ночи, и обрывки сна наслоились на воспоминания, заставляя усомниться в реальности, к которой он давно привык. Выйдя из портала, Мэриан стала его наваждением, желанным и в тоже время навязчивым. А мужчина уже увлекся Региной настолько, насколько влечет охотника черная лисица – хитрый и редкий зверек в их лесах. Он знал - иногда лисы страдают бешенством. Такой оказалось Злая Королева, и Робин Гуд поклялся отомстить за смерть любимой. Будь она мужчиной, разбойник, не задумываясь, проверил на прочность ее корсет и свою меткость. Но Регина стала женщиной, отдавшей ему свое сердце, а охотиться на то, что и так в твоих руках – удовольствие для ленивых. Со временем Локсли понял - справедливость уже свершилась: потеряв суженную, он обрел нареченную судьбой, и королева, отнявшая у него Мэриан, с лихвой заменила жену и мать. Только с женщинами, как с бедняками, хваленая справедливость Робина Гуда не помогала. Он смял обертку от жвачки, пытаясь пальцами растереть в прах. Новость о том, что Регина хочет его вернуть, льстила разбойнику. И если пыльца сведет их снова, Робин не станет сопротивляться. Но позволить навредить Мэриан, выставив себя слабаком, он не готов. «Только не делай глупостей», – сказала Эмма Свон. Он заметил Брелка издали, а с ним шанс раскрыть это дело здесь и сейчас. «Знаешь, что такое глупость, Эмма? Глупость – привезти демонов в Сторибрук, пообещав им обетованную землю, и позволить раздирать на части. Глупость – отпускать нашкодившего ребенка, не объяснив, как сильно он не прав, а ты это делаешь снова и снова. Нужно выдрать их ивовой плетью, как делал с ним отец, а потом и сам Робин Гуд с проштрафившимися разбойниками. Глупость – позволить Злой Королеве жить своей жизнью, не отплатив и не оплакав, даже если ты хочешь эту женщину». Он окликнул потерянного мальчика. Показав непристойный жест помощнику шерифа, Брелок юркнул в «Кроличью нору». И Робин вышел из машины, глядя на бар, непроницаемые окна которого не сулили ничего хорошего. – Похоже, ты не оставляешь мне выбора. В переулке мелькнул силуэт Гуда. – Зачем мы бежим, Феликс? Ты чист, я чист. – А знаешь, кто чище всех, Брелок? – он остановился, переводя дыхание. – Покойники! Так что отвлеки его. Развернув парня лицом к преследователю, Феликс толкнул его в спину, а сам побежал за самострелом. Никто бы не позволил подростку иметь оружие даже в Америке, пришлось экспериментировать. – Прости, потерянная Эмма, но своих парней я в обиду не дам, как не дал бы Пэн, будь он сейчас с нами. Брелок замялся, разрываясь между страхом получить нагоняй от лидера или оказаться в участке с блюющим в соседней камере Лероем и ошалелым Крюком, мечтающим поквитаться за века, проведенные на острове. Робин практически налетел на мальчика. В последний момент Брелок успел вывернуться, но оказался впечатанным в стену. Мусорные баки погрохотали вниз по улице, а сам парень больно стукнулся затылком. – Отпусти! – Где твой дружок? Несмотря на мятные пастилки, от Робина несло жареным луком, словно мужчина только что вышел из забегаловки. Запах показался Брелку даже приятным, если б не сама ситуация. – Мы ничего не сделали. – Рассказывай, – Робин прижал его щекой к неоштукатуренной стене. – Мой сын жил в условиях и похуже, но не стал таким говнюком, как ты. – Подожди пару годков, папаша. Приподняв мальчишку над землей, Гуд швырнул его в кучу палой листвы. Очки слетели с носа и разбились. Поднявшись на локтях, Брелок размазал сопли по лицу грязной ладонью и с ненавистью посмотрел на разбойника. – Он придет за тобой, – сказал он, близоруко щурясь, руки вцепились в обледеневшие листья, ломая, как стекло. – Уже идет. Уловив движение за машинами, Робин вытянулся в струну. Обогнув «Кроличью нору», Феликс свернул на «Уолтер-стрит», и если кто-то в тихий час прогуливался по улице, то посчитал бы за счастье спрятаться в тени домов. – Стой или буду стрелять! «Будешь, Робин, будешь», - подумал подросток, прижимая к бедру самострел. Собственное имя показалось ему чужим и неправильным, а гнев разбойника – наигранным, будто тот проходил пробы, а именитые продюсеры оценивали его из окон прачечной. Когда Гуд достал пистолет, Феликс уже стоял под часами. Его накрыла волна омерзительного спокойствия, только секундная стрелка била по мозгам. Он не застал тишину, дарованную Сторибруку проклятием. Для Феликса часы всегда спешили, отмеряя оставшееся ему время. И сейчас с каждым новым ударом перед глазами проносились стертые из памяти картины: их маленькая деревушка, вязанка дров, впившаяся в спину, извиняющаяся улыбка отца, когда тот поставил ему на голову яблоко и натянул тетиву. – Ну и дурак же ты, – Робин нахмурился и сжал зубы. Благородство не стоит того, чтобы рисковать своей семьей. Это уже тянет на глупость. На другом конце улицы Феликс смотрел в черное дуло его пистолета и видел смерть. Заплакали боем часы, и в этом бое отливалось истинное имя, потерянное и обретенное: Уилл, сын Уильяма, родом из Телля. Он улыбнулся улыбкой отца, сжал ствол, словно ляжку кабацкой девицы, закрыл глаза, вкладывая в наконечник всю свою ярость – так арбалетный болт летит быстрее.