Pluto

POV Кёнсу. Мне казалось, что я могу свернуть горы, когда в первый раз в жизни меня назвали гением. Очень долгое время я не подозревал о своих способностях, и просто любил учиться, чтобы хоть как-то отвлечься от жизни в детском доме. Если вы считаете, что там, как в фильмах, за нами приглядывают каждые пять минут, и почти каждый второй воспитатель нам как мать родная, то вы дурак. Наши матери бросили нас, надеясь, что государство позаботится о нас, отдали в это место, но этим самым они обеспечили нам еще более жалкое существование, чем что-либо. В первые дни мне снились кошмары с лицами надзирателей и их криков в мою сторону. От этого я просыпался в холодном поту еще долгое время. Было страшно выходить в эту взрослую жизнь, пусть даже и в детском доме мы сталкивались с ней лицом к лицу. Если уж я начал говорить о своем детстве, то стоит заметить, что я не всегда был изгоем. Я много читал и почти со всеми пытался найти общий язык, когда к нам поступали новенькие, я даже брал на себя роль гида. Помогал им освоиться и смириться, знакомил со своими друзьями, помогал заводить своих собственных. Это было довольно счастливое время для меня. Но, все-таки, была одна причина у всех моих сверстников ненавидеть меня – это мой талант выделяться. Меня терпеть не могли почти все мальчики старше меня за то, что я посещал те же занятия что и они, хоть и был на пятак лет младше. Да и учителя меня любили и прислушивались к моим рассуждениям, девчонки писали глупые письма, хоть я считал это просто раздражающей их чертой и выкидывал, даже не прочитав. Всё это время школьника я переносил довольно легко, пока не настал подростковый период. Тогда начались мои бесконечные споры с преподавателями, даже любимыми, и пусть все остальные считали меня зазнайкой, во мне бурлила жизнь, и хотелось подвигов. Сколько не вспомню сейчас, я ни с кем не сблизился настолько, как с Чанёлем. Правильно, он тоже был с детдома, но его судьба была еще более горькая. Меня бросили еще младенцем, его же отдали в 12-летнем возрасте. Наверняка это ужасно - видеть, как твои родители оставляют тебя и, повернувшись к тебе спиной, уходят в никуда. До сих пор в его сердце хранится злость, я знаю, хоть он и тщательно скрывает ее. Я стал его первым другом там, как и он моим. Мне сразу понравился этот грустный и лопоухий пацан с глазами как две фары. И он тоже почувствовал во мне такое, что чувствуют люди, когда встречают «своего» человека. Так началась наша дружба. Прошло около месяца после смерти той девушки. Я не переставая думал о ней, и это нельзя было назвать влюбленностью, а лишь какой-то зацикленностью. Меня поражало то, что я, вероятно, оказался последним, кто видел ее живой. Если бы я позвал ее к себе, что изменилось бы? Пожалуй, этот вопрос я задавал себе чаще, чем все остальные. С учебой был застой, и в универ я не ходил, желая раствориться в повседневности. Ходил к бабуле неделю назад. Она почти не изменилась, только морщинок под глазами и щеками прибавилось, да глаза стали еще добрее и роднее. Она плакала, не переставая, разглядывая меня и попеременно охая, местами судорожно обнимала и прижимала к своей мягкой груди, от чего мне становилось так тепло и хорошо, что я почти отключался. Мы болтали о пустяках в ее маленькой уютной комнатушке, попивая крепкий эрл грей из фарфоровых чашечек. Она вспоминала меня маленьким, долго щурилась, вглядываясь в мои глаза, а я все никак не мог расслабиться, все время держа спину прямо и полу-улыбаясь. Позже я пошел в университет, неся в сумке пару пакетов свежих, еще горячих булочек, наполненных заботой и лаской с приятным ощущением чего-то доброго в своей жизни. Мне казалось, что вот-вот что-то невозможно хорошее придет в мою жизнь.