Pluto

POV Бэкхён. Я прочитал письмо Диего с полным недоумением. Черт возьми, этот засранец прилетает в Сеул сегодня вечером! Я резво вскочил с дурацкой улыбкой на губах и заорал на весь дом: «ФИИИИИИИИЛ! МАТЬ ТВОЮ НЕГРИТЯНКУ!» Через секунды пять в комнату с непроницаемым лицом вошел мой телохранитель. — Да, господин. — У нас сегодня будет гость, скажи всем, чтобы приготовили для него все необходимое!!! — Но, Господин, ваш отец запретил вам приглашать в дом гостей для их же блага. — Да насрать мне на то, что этот старикан говорит, давай-давай, не заставляй меня сердиться. Фил сдержанно кивнул и, как только он ушел, я от радости запрыгал на кровати. Диего приедет ко мне в гости! Нам с ним столько всего нужно сделать вместе! Нельзя терять ни минуты. Я взглянул на часы и рассчитал, что примерно осталось около трех часов до его прибытия. Чеееерт! Я помчался в душ, по пути позвонив в знакомый роскошный ресторан, и заказав нам столик на двоих. Пусть он офигеет от моей крутости.

***

POV Автор Рабочий день у Кёнсу закончился так же паршиво, как и начался. Может, во-первых, потому что сегодня в больнице народу было больше, чем за все время. Масса людей шумела в коридорах, его дергали за идеально выглаженный халат и вообще все были ужасно раздражающими. А, может, во- вторых, потому что сегодня не было Чана, который обычно доставал его во время обеда, или, когда сваливал с рабочего места, чтобы почесать языком у Кёнсу в кабинете. Кёнсу этого не знал и, мало того, его не покидало какое-то необъяснимое ощущение тревоги вместе с волнением, словно именно сегодня что-то должно произойти. Наконец, когда солнце зашло за горизонт, а больница заметно опустела, он сел в кресло и облегченно выдохнул. Тело ломило от усталости. В кабинет зашла медсестра и объявила, что она сегодня ночью дежурит и, если ему что-то понадобится, пусть спрашивает у нее. При этом она довольно хихикнула, стреляя глазами на Кёна, словно то, что он остается в ночную смену значит сексуальные непристойные утехи на рабочем месте. Но-но-но! Кёнсу всего лишь слегка за двадцать, и он не такой дурак, чтобы не пропускать ни одной юбки мимо себя. Он снял с себя уже слегка посеревший халат и, аккуратно сложив в портфель, собрался идти домой. Иногда нужно отдыхать. Кёнсу совсем недавно стал педантичным, хотя пару лет назад беспорядок забирал его с головой. Он выключил настольную лампу, взглянул на время и положил смартфон в карман. Взял портфель в руки и вышел из кабинета, закрыв его на ключ. Можно было бы сказать, что Кёнсу был самым уважаемым врачом в больнице, но это ничего не значит. Иногда казалось, что кроме редкостного уважения, медсёстры испытывают кое-какие чувства посильнее к молодому, симпатичному, не по годам умному доктору медицинских наук. Ему было плевать на них, так что когда он вышел из дверей больницы, кроме вздоха облегчения он ничего не испытал. Дома его ждала бабуля, которая явно была удивлена такому раннему возвращению своего любимого Кёнсу, но тщательно подготовилась отменно накормить его. Она напекла огромных горячих оладий, которые подала с клиновым сиропом, пирог с мясом и жаркое. А Кёнсу купил по пути домой большой букет ландышей, так что они теперь красовались посреди стола. Бабуля с каждым годом хорошела, может, из-за того, что наконец могла жить для себя, а может потому, что чувствовала себя единственной ценностью в жизни Кёнсу. Они сели ужинать и, как всегда, перед едой она помолилась за них и за всех людей на этой земле. — Бабуля, почему ты молишься за всех людей на свете? — спросил Кёнсу, засовывая кусок пирога с мясом себе в рот. Только дома он превращался в маленького любопытного Кёнсу, который лопал все так, что только за ушами трещало. Бабуля по-доброму улыбнулась. — Потому что никто кроме меня не станет молить о благополучии всех людей. — А что же делают остальное люди, по-твоему мнению? — Зачем мне полагаться на других людей? У меня есть о ком заботиться, — снова туманно ответила она. Кёнсу пожал плечами. Все остальное время ужина они провели в тишине. После работы Кёнсу не имел в себе силы вести какой-либо разговор, а бабушка понимала, как устает ее мальчик и молчаливо смотрела на него. В это же самое время Джонин неспешно забрал свой багаж и ориентируясь по многочисленным стрелочкам, двинулся к выходу. Одни стеклянные коридоры сменяли другие и он уже потерял им счет, как, внезапно, оказался в просторном зале, где приезжих встречали знакомые и родственники, коллеги и любимые. Джонин опешив от такого наплыва народу растерялся на секунды пять, пока не заметил ярко фиолетовую табличку с ядовито зелеными буквами «ДИЕГО». Все в стиле Кудряшки. Табличку держал, собственно, сам Кудряшка. Среднего роста, худой, с огромной каштановой шевелюрой на голове и такой же огромной улыбкой. Когда Джонин взглянул в его глаза, по его спине прошел холодок. С первого взгляда этот обычный парнишка отличался очень проворным и проникающим под кожу взглядом, слишком осознанным и взрослым для юности. Возле него стоял огромный мужик в черном костюме и в очках, прямо как из Матрицы. Черты этого мужчины были смазаны и четко их описать не получилось. — Диегооооооууу! — протянул парниша и ударил Джонина чуть выше локтя, легонько так, не раздражающе. Джонин улыбнулся вымученно и показав на свой рот, затем показал в воздухе крест. — Да не забываю я, обижаешь, — Кудряшка покачал головой, смешно так, — меня зовут Бэкхён. Наконец познакомились, а ты симпатяга. Джонин снова улыбнулся. «Бэкхён значит?». Этот огромный бугай рядом с Бэкхёном молча взял сумку из его рук и двинулся куда-то вправо. — Это мой охранник, телохранитель, нянька и, короче, он крутой. Его зовут Фил. Джонин кивнул с готовностью, и они двинулись вслед за загадочным Филом к выходу из аэропорта. Ничего, впрочем, тут не изменилось. Все те же занятые люди, одинаково серые костюмы и обвисшие подбородки. Все то же огромное здание, все тот же воздух, только все равно на сердце всё пело. После ужина молодой доктор До Кёнсу обычно одевается во все самое спортивное что есть в гардеробе и идет на пробежку. Сегодня был самый обычный день. Он вышел из дома и по дорожке, выложенной красной мозаичной кладкой, пошел быстрым шагом. Ночной воздух был сырым и влажным, хотя в Корее, впрочем, в любое время суток такой воздух, сегодня Кёнсу вдвойне тяжело дышалось. Он сам не понимал, что с ним такое творится, ведь все было в норме. На работе и дома порядок и спокойствие. Ночной город красиво переливался яркими огоньками, вдалеке шумела магистраль. «Вот она — жизнь. На ладони твоей все, что ты можешь сделать и чего ты достоин». Кёнсу снова задумался о том, что ему сказал Чанёль в тот день. Стоит ли завести полноценные отношения, а не препираться с первой встречной девушкой, проводить ночь и разбегаться? От чего-то Кёнсу всегда считал себя добропорядочным парнем и удивлялся своим глупым поступкам. Стоит ли? Отношения — это болото увязших сомнений, постоянного эгоцентризма. Кёнсу никогда не хотелось иметь огромную семью с шумными детьми и толстеющей женой, а может и не толстеющей, не суть. Он не мог представить себе свой большой дом с бассейном и собственной собакой, крики соседей и свой зеленый газон. Несмотря на то, что он вырос в детском доме, его не посещали мысли посвятить всю свою жизнь семье, в отличие от других «детдомовцев». Он был здравомыслящим умным человеком, и понимал, что работа более важнее для него, чем семейное благополучие. Он жил по одному принципу: «хочешь есть — работай, хочешь спокойно спать — не обманывай». В общем, Кёнсу абсолютно не верил в такие эфирные штуки как любовь, надежда, счастье. И, может, поэтому был всегда так удручен. Единственный раз он поверил в силу любви, и сохранил эти ощущения глубоко внутри. Единственный раз он содрогнулся. Когда увидел скрюченную худую фигуру в углу комнаты за желтой дверью, увидел дрожащие пальцы, сжимающие письмо и огромные капли соленых слез на их костяшках. Насколько можно любить человека, чтобы сжигать собственную душу изо дня в день? Насколько сильно это чувство, что не дает покоя неделями, а может и месяцами? Кёнсу долго думал об этом и не нашел ответ. Как и сейчас, стоя посреди набережной и вдыхая свежий воздух. Он только что понял, что бы хотел спросить у Джонина. «Кто может любить провальнее и жертвенней чем ты, Джонин-а? Можешь рассказать о том, как научиться так любить?»