Доза

В первый день зимы, когда мелкий дождь со снегом покрывал тропинки плотной скользкой коркой, Драко вдруг понял, что куда-то проебался ноябрь. Нет, теоретически, он знал, что этот месяц был, но он не помнил его. Только куски и обрывки, но никаких сюжетов, картинок, выстроенных очередью друг за другом. Никаких плотных воспоминаний, только очень мутные, расплывчатые кадры, словно вырезанные из чьей-то чужой жизни: игра с Пуффендуем (он поймал снитч, но – пусто, ничего), перепихи с Пэнс и еще какой-то девчонкой (тройничок??), несколько внеплановых контрольных, вонючие животные на уроках Хагрида, тренировки, первый снег, визит отца и впалые мешки под его глазами («–Ты работаешь над заданием, сынок?»), бессонные ночи в Выручай-комнате, новые заклинания, которые Исчезательному шкафу как слону дробина… Пропускал ужины… забывал о еде вообще… находил шоколадные батончики под своей подушкой, когда заваливался спать без сил (ага, Блейз, продолжай делать вид, что спишь). Жрал их, нарочно шурша оберткой так громко, чтобы этот придурок точно не смог уснуть… Думал о Грейнджер – еще одно пятно, не воспоминание, просто кадр, который почему-то так сложно выбросить из головы. Грейнджер носилась по школе, как ебучий Пивз, разве что пакостей не делала – а скорость была такая же. Малфой ловил ее еще более лохматую чем обычно макушку то в коридоре, то в теплицах, то на границе с Запретным лесом, то у озера в компании Хагрида. Каждый раз – пятно, размытая масса серых и коричневых красок и яркий румянец на бледных щеках. Она постоянно тянула свою руку на уроках – пару раз даже отхватила минус-баллы от Снейпа за то, что она «такая невыносимая всезнайка», но это ее не останавливало. Как будто какой-то магловский ускоритель воткнули в задницу или летучий порох. А Драко лепил себе мысленные пощечины раз за разом, когда ноги сами делали попытки отнести его к ней. Эти расплывчатые не-воспоминания были настолько смутными, настолько нереальными в его голове, что иногда Драко не мог понять, что из этого правда произошло, а что приснилось ему в мертвой тишине подземелий. Одним из таких воспоминаний-пятен стало его столкновение с Поттером ночью в коридоре школы. Они буквально наткнулись друг на друга в темноте и одновременно вскинули руки с зажатыми волшебными палочками. – Так-так-так, Поттер, – улыбнулся Драко, стараясь придать своему голосу как можно больше язвительности. Это выматывало, поскольку он чертовски устал. Кажется, Исчезательный шкаф просто издевается над ним, как и все те книги, которые ему удалось достать в поиске заклинаний. – Малфой, – выплюнул шрамоголовый. – Что ты здесь делаешь? – Это допрос? Ты что – староста? Глаза гриффиндорца светились в темноте, и он тоже выглядел неважно. Чем он занимается? Пропадает где-то, постоянно прогуливает уроки, а парочка его ебанутых дружков почти всегда трутся вдвоем, без своего избранного лидера. Поттер посмотрел сначала на него, потом на стену за его спиной. Уголок его губ изогнулся, словно он понял что-то важное. Хотя, что он мог понять – это же Поттер? – Ты был в Выручай-комнате. Малфой не видел смысла отрицать: – Да, и что? – Что ты там делал? – Дрочил. Гриффиндорец презрительно сжал губы. Драко засмеялся, все еще держа палочку так, чтобы она смотрела Поттеру прямо в шрам. – Что, Поттер? Правильные мальчики-гриффиндорцы не дрочат? – Ты меня не проведешь. Не надейся, Малфой, другие могут делать вид, что ничего не замечают, но я знаю – ты что-то задумал. – Хм, – Драко кивнул, делая вид, что восхищен проницательностью избранного мальчика. – И что же я задумал по-твоему? – Что-то нехорошее. – Как мило. Знаешь, Поттер, ты каждый год – Каждый. Гребаный. Год. – обвиняешь меня в чем-то, и каждый раз оказываешься неправ. Все это время ты просто тыкал пальцем в небо, потому что, откровенно говоря, ты никогда не знал ни меня, ни того, на что я способен, – Драко опустил палочку и подошел ближе. Поттер пошатнулся, когда его личное пространство оказалось нарушенным. Он был гораздо ниже, но смотрел словно свысока, и Малфоя это бесило до скрежета зубов. – «Ай-ай-ай, Малфой – наследник Слизерина!», «Бла-бла-бла, Малфой служит Темному Лорду!». Слова, слова, пустые слова, придурок, больше у тебя ничего нет! Поттер вдруг рассмеялся как-то триумфально. Драко замолчал и нахмурился, пытаясь понять, где он просчитался. – Иногда слов достаточно, Малфой. – Какого хрена это значит вообще?! Теперь была очередь Поттера нарушать личное пространство. Он шагнул вперед, прищурившись: – Только Пожиратели смерти называют Волан-де-Морта «Темный Лорд». Драко чуть язык себе не откусил от злости. Придурок. Так проколоться – вот же блять! Но нельзя показывать Поттеру, что он прав. Если грязнокровка не разболтала о Метке, то у этого уёбка нет на него ничего. Не разболтала ведь? Драко оскалился. – Думаешь, что все знаешь? – Нет, я просто наблюдательный. – Жаль, что за все эти годы твоя наблюдательность так и не помогла тебе меня оклеветать, – он улыбнулся. – Минус двадцать очков Гриффиндору за разгуливание по школе после отбоя. Сладких тебе снов, шрамоголовый. Он почти ушел. Безмолвно и спокойно, спрятав руки в карманы… Внутри все клокотало, но он попытался сделать все, чтобы выглядеть непринужденно и так-как-всегда. Но фраза Поттера, брошенная в спину, остановила его: – Имей в виду, Малфой, если ты еще хоть раз приблизишься к Гермионе… Застыл. Блять. Сука, о чем это он? Он знает. Поттер знает. Гриффиндорская шлюха, она разболтала ему! И тут же – нет, не могла, это же унизительно в первую очередь для нее, эта дура так не поступила бы, она слишком сильно бережет свою репутацию правильной девочки. Хохотнул недоверчиво, развернулся на одних пятках: – Прости…? – Не делай вид, что не понимаешь о чем я. Малфой моргнул и посмотрел в потолок. – На самом деле – нет, не понимаю. Кто вообще такая эта Гермиона? Хотя, подожди, я попытаюсь угадать. Это что-то такое, пугалоподобное, да? Бесполое оно, которое таскается за тобой и Уизли, подтирая ваши задницы? Оно? Поттер скрипнул зубами и сжал кулаки, и Драко с восторгом подумал, что вот сейчас он бросится на него, истерично молотя кулаками, и Малфой снимет с него еще баллы, а заодно и пар выпустит. Ох, как давно он не разбивал никому рожу! – Сколько угодно выкручивайся, только знай, Малфой – теперь я не сведу с тебя глаз. – О, это подкупает. Но я все еще не понимаю, с чего ты взял, что… – С этого! – в эту секунду в Малфоя полетел кусок ткани, который Поттер вытащил из-под своей мантии. – Она пыталась выбросить его сегодня утром. – Не знал, что ты любитель покопаться в мусоре, Поттер, хотя, наверное, эта привычка передалась тебе от Уизли, я прав? Он мог язвить сколько угодно, но факт оставался фактом – смятая колючая вещь в его руках была ничем иным, как его собственным свитером с эмблемой Слизерина, который он дал грязнокровке на Хэллоуин. Самое страшное, что первой мыслью было не «Поттер все знает», а «Она пыталась выбросить его». Как будто он надеялся, что она его сохранит, пфф, что за бред. Он развернул ткань и погладил вышитую змейку на слизеринском флажке. Стало как-то паршивенько. Грудь сдавило, и показывать равнодушие было уже не так просто, как пару минут назад. Давай, Малфой. Давай, покажи ему. – И даже не пытайся сказать, что он принадлежит Забини, Нотту или еще какому-то слизеринцу – я не поверю. – Почему ты думаешь, что я собираюсь вообще что-либо говорить тебе по этому поводу? Драко поднял глаза. – Это твоя вещь. Ты дал ее ей. Я видел ее в ту ночь после Хэллоуина. Она возвращалась в комнату мокрая и в твоем свитере. Она не видела меня, но я ее видел, и сейчас с ней что-то происходит, – Поттер снова подошел к нему вплотную. – Если ты приблизишься к ней, Малфой, я тебя убью. Малфой рассмеялся, сминая свитер в руке с такой силой, что, казалось, ногти вот-вот прорвут плотную ткань. А потом плевками, пощечинами, комками грязи в лицо – так, как он это любит. Убойной дозой прямиком в вены сквозь тоненькие проколы в коже: – Я бы с бОльшей радостью выеб садового гнома, чем твою грязнокровную шлюхоподобную подружку. Я не Уизли, который довольствуется объедками, найденными на помойке, мне нужно только лучшее, так что можешь быть спокоен – к твоей драгоценной Грейнджер я не имею никакого отношения, а это, – он впихнул свитер в руки гриффиндорца, – можешь вернуть туда, где ты его взял, уверен, кем бы ни был тот слизеринец – носить его после Грейнджер он не станет. Развернулся и ушел. Пока не наговорил лишнего, пока не сорвался и не начал трясти за плечи, выпытывая, спрашивая, что значат его слова «С ней что-то происходит»! Быстрее, по ступенькам вниз и вниз, пока прохлада подземелья не вплетется в волосы, не освежит и не остудит. Прижался спиной к холодной стене и сам не заметил, как сполз по ней на пол, хватаясь за шею. Тише, мальчик, я здесь. Тише. Тише. Что происходило после этого, Драко не смог бы вспомнить без Омута памяти. Все стало расплываться в разы сильнее, он жил как-то машинально, словно на автомате, учился и что-то делал, но потом забывал об этом. Все стало серым и блеклым, как тучи на небе, что с каждым днем обрушивало на Хогвартс все больше и больше снега. В ту ночь во время разговора с Поттером он получил – не дозу, нет – что-то, что действовало в обратном порядке. Выкачивало силы, а не дарило их, делало слабым, отнимало желание вообще как-либо существовать. Все покатилось куда-то в пекло.

***

Он знал, что старосты устраивают праздник начала зимы в Хогсмиде, но не участвовал в этом. Во-первых, как показывает практика, праздники – это не его среда. Во-вторых, праздник зимы, серьезно? В-третьих, всю эту фигню взяла на себя Грейнджер (кто бы сомневался), и последнее, что ему было нужно в этой жизни – как-то пересекаться с ней. Последние патрулирования он проводил с Пэнси, на совместных уроках садился максимально далеко от гриффиндорской сучки, да и она, судя по тому, насколько прозрачными были ее взгляды, стоило ей посмотреть хотя бы приблизительно в его сторону, не горела желанием общаться. Ну и хер с ней. Мучила ли Драко совесть? Спросите для начала, что это вообще такое – совесть? Тогда, быть может, он ответил бы вам – нет, не мучила. Потому что, откровенно говоря, эта блядь сама напросилась, и, если обратить на нее внимание (а он не собирался, конечно же), то можно заметить, что она не очень-то переживает о поруганной чести. Вон, носится, что-то организовывает, зубрит и таскает Поттеру и Уизли жратву на тренировки. Так что он ей, можно сказать, сделал одолжение. А то до старости бы проходила запечатанной. Дело было в другом. Он не хотел признавать это, но Тень делала это за него. То, что ему было нужно, то, что наполняло его жизнью и помогало чувствовать себя целым и настоящим – его доза, его капля чужих слез и дрожи, его потребность… Она не утолялась. Грейнджер перестала быть в зоне его досягаемости, вернее, она была, она постоянно маячила рядом, но она больше не была доступной для его слов, взглядов, для его яда. И дозы больше не было. Ничего не помогало, как бы Драко не пытался, как бы не лез из кожи вон, унижая Пэнс, обвиняя Крэбба и Гойла в их тупости – ничего. Кто-то из ребят рассказывал, что в мире маглов наркоманы постоянно повышают дозу наркотика, чтобы поддерживать то самое состояние, а он этого сделать не мог. Только она могла помочь ему почувствовать, только ее он мог заставить дать ТО САМОЕ, но ее больше не было. Тень грызла его. Теперь она была рядом постоянно, и она все время смеялась, издевалась, разъедая мысли в его голове. И ладно, если бы она просто говорила с ним – ему нравилось говорить с Тенью, – но все ее разговоры сводились к Грейнджер, и это было невыносимо. Ты скучаешь по ней. Зачем ты отдал Поттеру тот свитер, он, наверное, пах грязнокровкой. Малфой, ты жалеешь? Не нужно было трогать ее. Ладно, не кори себя, зато ты попробовал ее. … и ты попробовал бы снова, правда? Он больше не отвечал ей, просто слушал, даже рот ей не затыкал. Какой смысл? Он знал, какой ответ получил бы: «Я – это ты». Ему и без того было противно и мерзко, ведь даже спустя несколько недель казалось, что он весь в грязи, а еще ему снилось, что Грейнджер не сопротивляется… Что она обхватывает ногами его бедра и подается навстречу, крепко сжимая внутри его член… Стонет так похабно и по-блядски, что Драко готов кончать в нее раз за разом… Ох, черт, да. Да, он попробовал бы снова. Попробовал бы Грейнджер снова.

***

Гермиона поправила сумку на плече и всмотрелась в толпу: Гарри должен был догнать ее на выходе из замка, чтобы они вместе смогли пойти в Хогсмид. Из замка выходили дети младших курсов в сопровождении преподавателей, старшекурсники небольшими кучками высыпали в заснеженный дворик, все еще теплое солнце упорно боролось за право светить, но мелкие тучки собирались вокруг него, каждые две минуты погружая все в пасмурную хмурость. Было свежо и тепло, и Гермиона подумала, что, возможно, она зря надела такую теплую куртку, хотя, если мероприятие продлится до темноты, она точно не замерзнет. – Гермиона! – Гарри помахал ей и стал пробираться вперед сквозь толпу. На нем не было шапки, как и на ней, мелкие снежинки путались в его растрепанных волосах, а очки слегка запотели. Гермиона помахала в ответ и потуже затянула на шее гриффиндорский шарф. – Прости, – запыхавшись, сказал он и остановился рядом с ней. – Нужно было зайти к Дамблдору. – Он не против, чтобы ты отдохнул сегодня? – Он сказал, что превратит меня в блевательный батончик, если я снова останусь в школе. – Гермиона хихикнула. Гарри, наконец, отдышался и чуть нахмурил брови: – Ты в порядке? Гермиона с осуждением посмотрела на него: – Ты задаешь мне этот вопрос каждый день на протяжении месяца, может, хватит уже? Я в порядке, почему я не должна быть в порядке? Гарри прищурился: – Даже несмотря на это? – он кивнул в сторону Рональда, который прижимал Лаванду Браун к стене и что-то шептал ей на ухо. – Даже несмотря на это, – мимо них прошли, держась за руку, Джинни и Дин, и у Поттера покраснели кончики ушей. Может быть, от холода – Гермиона не была уверена. – А ты? В порядке? – Давай ты замолчишь? – Око за око! Они рассмеялись и медленно побрели по дорожке в сторону деревни. Их обгоняли более шустрые студенты, которым не терпелось попасть в «Сладкое королевство» или в «Три метлы». Гермиона взяла Гарри под руку и глубоко вздохнула. Она не могла точно сказать, когда перестала чувствовать что-либо к Рону. Он помирился с Лавандой (снова!), и она вдруг обнаружила, что ее не злит это, а наоборот, забавляет. Эти двое были очень странной парочкой, но, судя по тому, с какими мерзкими звуками они целовались – чувствовали себя комфортно в компании друг друга. Так почему это должно было ее злить? У нее выдался насыщенный месяц, который она сама старалась по максимуму забить какими угодно делами – лишь бы перестать думать. Наверное, она вызубрила всю школьную программу за этот год, потому что, кажется, Снейп лишил ее баллов за всезнайство. А еще дела старостата – она освободила остальных старост практически ото всех занятий, в очередной раз решив, что сделать хорошо – это значит сделать самой. Нет, она не собиралась выбрасывать случившееся из головы, но и жалеть себя тоже не собиралась. В ту ночь она так и сидела в Астрономической башне до тех пор, пока не перестала чувствовать свои руки от холода. Ей казалось, что у нее замерзло все – не только руки, но еще и сердце там, внутри. Ей казалось, что оно не билось, а каждый глоток воздуха приносил боль – не физическую, нет, физическая вообще ее не беспокоила – эмоциональную. Она чувствовала себя грязной. Она чувствовала себя так, словно ее с ног до головы выкупали в дерьме, заплевали, унизили. Но, что хуже – она чувствовала себя виноватой в этом. Пока шла до башни Гриффиндора, спотыкаясь о запахнутую наглухо мантию, ругала себя. На ее ругательства картины возмущенно открывали рты – рыцари в доспехах цокали языками, а дамы прикрывались веерами, округлив глаза. А она шла и даже не старалась понизить голос, впервые опускаясь до поистине грязных слов. До тех самых, которые она заслужила. «Дура, блять. Сука. Тупая, тупая! Идиотка!» «Довыёбывалась? Какой дьявол тебя просил идти туда? До кого ты, тупая сука, пыталась достучаться? До кого?!» «Так тебе и надо, дура, так тебе и надо!» По щекам катились капли, и, кажется, между ног тоже что-то текло, и от этого было противнее в разы. Непонятно как добралась до башни, в душевой комнате скинула с себя все вещи до единой и подожгла. Терла себя мочалкой – грубо, до скрипа кожи, а когда увидела кровь на бедрах – закричала беззвучно, закусив кулак. Села на пол, подставив макушку под струю горячей воды. Обхватила колени и сидела так, кажется, целую вечность. Ее бил озноб, хотя вода была такой горячей, что странно, как еще кожа не покрылась пупырышками. Вода лужицей собралась под ней, и в ней она видела свое отражение – не Гермиону Грейнджер, отличницу, подругу и любящую дочь. Грязнокровку с разорванной промежностью и душой. – Итак, раз ты в порядке, то почему ты не слушаешь меня? В голосе Гарри послышалось осуждение вперемешку с легкой дружеской насмешкой. Гермиона прокашлялась: – Я слушаю. – И о чем я сейчас говорил? – Ты спрашивал, приедут ли мои родители на праздник. Ответ: нет, Гарри. Они маглы, маглам вообще не так-то легко появиться на территории волшебников, не говоря уж о Хогсмиде, который они в принципе не способны увидеть. – Как ты это делаешь?! – они вошли на территорию деревни, и теперь оба глазели по сторонам, потому что жители приготовились к празднику основательно – тут и там то и дело мерцали огоньки и гирлянды (словно Рождество наступило раньше), снеговики танцевали, застыв в воздухе, люди бегали туда-сюда, расставляя еду и напитки на возникающих из ниоткуда столах. Повсюду были свечи, играла веселая музыка, местные дети играли в снежки, летали на детских зачарованных метлах и громко смеялись. – Делаю что? – Гермиона чуть не наступила на маленького снежного зверька, который был похож то ли на зайца, то ли на белку – она не могла разобрать. Снежное животное ойкнуло и попросило ее быть осторожнее, на что Гермиона извинилась, покраснев. – Витаешь в своих мыслях и одновременно умудряешься слушать меня? – Я всегда слушаю тебя, Гарри. Он развернул ее к себе за плечи и остановился. Гарри не был высоким, как… как… Рон, к примеру. Они с Гермионой были почти одного роста, поэтому спрятать взгляд ей не удалось. – Гермиона, пожалуйста, не лги мне, – попросил он. Она хотела отшутиться, снова сказать что-то о том, как пагубно на него влияет чтение присланных Фредом и Джорджем магических комиксов, но вдруг не смогла. Будто ком застрял в горле, будто кто-то применил заклинание, запрещающее ей увиливать. Она улыбнулась, чувствуя, как слеза ползет по щеке. Гарри уставился на нее испуганно сквозь стекла очков. – Что ты…? – Не будь так жесток со мной, – прошептала она. – Не хочешь, чтобы я спрашивал? – А разве не видно?! – Прости! – он стер слезинку с ее щеки большим пальцем и тоже улыбнулся. Потом уже сам подхватил ее под руку и повел в сторону «Трех метел», рядом с которыми сейчас столпилась основная масса местных жителей и учеников. – Так значит… Твоих не будет, у меня никого нет. Мы с тобой два одиночества сегодня? – Я не одинока! – Гермиона, радуясь тому, что Гарри не стал продолжать тему, вскинула подбородок. – Я открыта для знакомств! Гарри прыснул: – Открыта для знакомств? Гермиона Грейнджер, ты потеряла всякий стыд! – Так и есть! Еще возьму и выпью огневиски сегодня! – Вот уж нет, тащить тебя на себе я не собираюсь! – Тоже мне, друг называется! Они расхохотались и сложились пополам, смеясь.

***

У Драко болела голова от ее смеха. Впервые в жизни он чувствовал такую нестерпимую потребность заставить человека прекратить смеяться. Он пришел раньше грязнокровки – Пэнс притащила его, потому что каким-то образом Грейнджер и ее втянула и заставила полюбить эту тупую идею с зимним праздником. Так вот, Пэнси притащила его, потому что ей нужна была помощь с тем, чтобы приготовить площадь для школьного хора, который должен был петь тошнотворно-веселые блевотные песенки на радость местным деревенщинам. Они проконтролировали, чтобы созданный подиум был достаточно широким и стоял под крышей. Наколдовали вокруг летающих фонариков и еще какой-то блестящей херни, погоняли младших, чтобы те расставили на столах сладости и сливочное пиво… Вообще, Драко просто стоял рядом и отдавал распоряжения, а Пэнс орала на всех, когда ее что-то не устраивало. Это не было весело и прикольно, зато это немного отвлекало от проблем насущных… Пока эти проблемы не приперлись сами. На Грейнджер была бледно-голубая куртка и гриффиндорский шарф, который она обмотала вокруг своей шеи так плотно, словно пыталась им удавиться. Ее волосы были собраны в хвост, но каким-то образом умудрялись один черт торчать в разные стороны, словно даже резинка была им нипочем. Джинсы, ботинки – типичная Грейнджер под ручку с Поттером, и ржут так, словно сперли в теплицах Стебль травку, которую повадились пиздить Нотт с Крэббом и Гойлом для ха-ха. Драко скрипнул зубами: вот она расхохоталась, откинув голову назад, краешек шарфа взлетел в воздух, мазнув по ее подбородку… Рука легла на плечо Поттера, который согнулся пополам, приторно смеясь. Ее щеки раскраснелись от румянца, грудь высоко вздымалась даже под толстой курткой, и вся она была какая-то совсем не отличница, совершенно не гордая, простая и на удивление забавная, если бы такое слово вообще существовало в лексиконе Драко. Он отвернулся, услышав очередной гогот гриффиндорской парочки. Посмотрел на Пэнси – аккуратные сапожки на каблуке, платье и приталенное пальто. Прическа, краска на лице, перчатки в тон пряжке на ремешке сумки… Идеальная, совершенная, скучная до отвращения Пэнси. Да и сам он весь в черном: водолазка под горло, кожаные перчатки и брюки, отглаженные так, что нет даже намека на складочку. Впервые затошнило от собственной безупречности, и Драко сдержал порыв запустить пальцы в волосы и растрепать их. – Так и будешь стоять или лучше поможешь мне? – возмущенно прошипела Пэнс. Он не успел ничего ответить, поскольку Паркинсон перевела взгляд за его спину и выкрикнула уже в полный голос: – Как насчет того, чтобы начать что-то делать, Грейнджер?! Или мне больше всех надо, м? Он оглянулся через плечо. Грязнокровка виновато шепнула Поттеру «я найду тебя позже» и прошагала мимо него, забирая у Пэнс список гостей. Вообще, идея была тупая. Зачем приглашать родителей, если через месяц ученики сами поедут домой на каникулы? Но, блять, это же Грейнджер, любимица всех преподавателей (за исключением Снейпа, храни его Салазар), и каждая, даже самая тупая и дебильная ее мысль автоматически приравнивается к гениальной. Она вякнула, Макгонагалл тут же подхватила, все остальные решили, что так нужно, и вот, пожалуйста, даже Пэнс теперь втянута в это по уши, и, кажется, ее предки реально собираются приехать. Драко своим не писал. Во-первых, они не согласились бы, потому что, вполне очевидно, что на таких праздниках встречается одно отребье, а во-вторых, он не хотел видеть отца, а мама без него бы не поехала. С их последней встречи прошло около двух недель, и, признаться честно, Драко совершенно не соскучился. Отец давил на него и торопил, пытаясь сыграть на чувстве жалости и еще непонятно чего, а Драко все пытался понять – неужели его отцу действительно плевать на то, что его сын, фактически, собирается кого-то убить? Настолько плевать, что он торопит его, словно это не задание от Темного Лорда, а досрочная сдача эссе. Он проглотил ком, когда Пэнси ядовито сказала, надавливая на каждую букву: – Почему я должна все делать за тебя? Грейнджер или проигнорировала грубый тон или просто не сочла нужным хамить в ответ. Только перелистнула страницу со списками и тихо ответила: – Потому что до сегодняшнего дня ты ничего не делала. – Ты что-то сказала, мышь?! Драко поморщился. Грейнджер подняла на Пэнси глаза, и, так как Паркинсон стояла рядом с ним, она буквально смотрела в его сторону, но, Мерлин, словно не видела его. Только Пэнси, только она одна. Давай же, сука. Давай, посмотри на меня. Но… нет. Насмешливо вскинула брови: – Ты прекрасно слышала, что я тебе сказала, – и вернулась взглядом к своим бумажкам. – В таком случае, – наседала Пэнс (у нее месячные или что?), – может быть, повторишь? – Нет, знаешь, не хочется. Я предпочитаю лимитировать общение с тобой до минимума. Снова пошел снег. Пэнси стояла рядом с ним и пыхтела, зло раздувая ноздри, а Драко с трудом сдерживал улыбку, ведь… Грейнджер только что довела Паркинсон до состояния «у меня нет ни единого слова, чтобы показать, насколько ты меня бесишь»! Это было… Блять, это было охуительно, и, да, возможно так думала Тень в его голове, ведь сам Малфой так думать не мог, но, черт возьми, Грейнджер заставила его член затвердеть просто из-за ничего. Только что. Блядская сука. – Тебе жить надоело, грязнокровка?! – рявкнула Пэнс. Точно месячные. От оскорбления Грейнджер едва заметно вздрогнула и сжала тетрадь чуть сильнее, чем требовалось. Вряд ли это заметил бы кто-то другой, но от Драко этот жест не укрылся. Мелькнула мысль – как же хорошо ты ее знаешь? Прогнал ее, смахнув снежинки с волос. Он ждал. Стоял и предвкушал, как Грейнджер сейчас набросится на Паркинсон со словами, как начнет выплевывать завуалированные оскорбления или изысканные гадости, которые только она может расценивать как реально достойные слова для отпора. И она открыла рот, привычно вскинув свой острый подбородок вверх. Драко облизнулся. Он не помнил, чтобы она хоть раз смотрела с таким вызовом на кого-то, кроме него, эх, Пэнс, везучая дура. Но не ответила. Вернее, может быть, собиралась, но мужской голос с видимым акцентом сбил с мыслей. – Гермиона? Малфою стало жарко. Он узнал этот голос, он вспомнил его в секунду, а уж Грейнджер и подавно вспомнила – повернула голову, чтобы посмотреть, и… Бляяять. Миг, узнавание, выдох. Мерлин, Драко даже во снах никогда не видел от нее такой счастливой улыбки. Словно ебучее солнце свалилось ей на голову или все книги мира вдруг оказались прямо перед ней – улыбка и взгляд. Яркий взгляд, сияющий, такой блестящий, что ослепнуть можно. – Виктор? – выдохнула счастливый смешок, сделала шаг, потом второй. – Виктор, Боже, откуда ты здесь?! Болгарин распахнул объятия, и Грейнджер бросилась в них, будто это главное, о чем она мечтала в своей жизни. Эти широкие ладони, обхватывающие ее за талию и поднимающие над землей… Эта улыбка, смех и акцент… Этот взгляд, Салазар, Драко прекрасно знает такие взгляды, и КРАМ. СМОТРЕЛ. НА ГРЕЙНДЖЕР. Как на гребаный мир, собранный в кучу в одном человеке. У Малфоя поплыло перед глазами, и он развернулся на сто восемьдесят градусов, чувствуя, как от чужого яркого звонкого смеха клокочет в груди.

***

Она, и правда, зря надела такую теплую куртку. Поняла это, когда, занимаясь последними приготовлениями, забегалась до испарины на лбу. А еще Виктор то и дело появлялся рядом с ней, помогал (больше отвлекал), смешил и горячил замерзшую за последние месяцы кровь. – Ты вообще планируешь уделить мне пару минут сегодня? – он в очередной раз возник за спиной, когда Гермиона расставляла стулья и провожала подтянувшихся родственников и гостей на свои места. Хор уже готов был начать выступление, выпускники стояли наготове с волшебными палочками – у них тоже было заготовлено шоу. Было шумно, поскольку каждый ребенок желал побыть в компании своей мамы или отца, особенно младшие. Всем было интересно пообщаться и поболтать, поделиться впечатлениями. Уизли стояли у ледовой горки, которая из-за тепла постепенно таяла. Гермиона заметила, как миссис Уизли что-то шепнула, направляя на горку свою палочку – вода перестала капать с бортиков, и дети с восторгом бросились к ней, расталкивая друг друга. – Конечно я собираюсь уделить тебе, и не пару минут, а намного больше, Виктор, просто сейчас я немного… О, Мерлин, кто поставил Симуса к чаше с пуншем?! Он ведь все там взорвет! Нормально поговорить не удалось и в ближайшие два часа. Гермиону постоянно дергали и требовали указаний, задавали какие-то вопросы, просили помощи. А еще эта Пэнси, которая наблюдала за ней, прищурившись, будто все действия были под ее контролем. Гермиона искренне желала ей сгореть на месте от своей ненависти. У нее все валилось из рук – еще бы, ей никогда раньше не приходилось брать на себя ответственность за что-то настолько масштабное. Хэллоуин не в счет – там были только школьники, и многое было сделано преподавателями, а сейчас каждый ее шаг казался ей настолько ответственным, что она боялась, очень боялась напортачить. И Виктор совсем не помогал, разглядывая ее, постоянно подходя и отвлекая. Был и еще один человек, чьи взгляды она ощущала на своем лице, лопатках, затылке постоянно. Этот взгляд был таким холодным и колючим, но, в то же время так сильно обжигал, что Гермионе в какой-то момент пришлось снять с себя куртку. Малфой смотрел пристально. Смотрел с ненавистью. Когда подходил Виктор – с осуждением и злостью. Когда Гермиона кричала на Симуса и Гарри – с насмешкой. Когда в спешке перелистывала списки, усаживала гостей и отчитывалась перед профессором МакГонагалл – с любопытством. Она не смотрела в ответ, но могла ощущать каждый из этих взглядов и находить им название, оттенок, цвет. В какие-то моменты взгляд становился настолько настойчивым, что ей хотелось смахнуть его с себя, как надоедливую муху или повернуться и, наконец, преодолев страх и отвращение, вскинуть брови, безмолвно спросив: «На что уставился?» Интересно, как бы он отреагировал? Фыркнул и закатил глаза? Или же зло сцепил зубы? Отвернулся бы или продолжил смотреть, нагло исследуя серым взглядом каждый клочок ее тела? Ее это не должно было волновать, ей должно было быть противно, но глупое девчоночье сердце почему-то билось все чаще под его взглядами, а румянец не сходил с лица. Что с тобой, дурочка? Мало страданий он тебе принес? Мало твоей крови выпил? Разве не ты месяц назад размазывала свою кровь по полу в душевой и, глотая слезы, смотрела, как она стекает в слив? Одно она знала точно: теперь ей известно на сто процентов, что Малфой – Пожиратель смерти, и он осквернил ее тело. Она не рассказала Гарри, потому что еще не пришло время, потому что Гарри сейчас не до этого, но, как только наступит момент, она сдаст Малфоя, выложит все, как на ладони. Вот так вот. Концерт прошел отлично. Смешные номера, которые придумали первокурсники, заставили гостей рукоплескать и кататься по снегу от смеха. Профессор Трелони вынесла магический шар и предлагала всем желающим предсказать будущее. Как и предполагалось, 99% вызвавшихся остались с печальными предсказаниями – смертельная болезнь, проклятье, погибель. Никто не огорчился, зная способности профессора Трелони к ясновидению. Джинни и девчонки из команд Пуффендуя и Когтеврана по квиддичу показали трюки на метлах в воздухе. Когда Джинни проделала какую-то невообразимую петлю, и ловко вернулась на исходную, взмахнув рыжими волосами, Гарри от переизбытка чувств вскочил и принялся аплодировать, но тут же покраснел до самой шеи, поняв, что на него все уставились. Гермиона хохотала над ним даже после концерта, когда все разошлись по группам и принялись уплетать сладости.

***

– Так ты расскажешь мне, как оказался здесь? Они ушли достаточно далеко от основной толпы – на пути попадалось все меньше и меньше светящихся снежков и гирлянд, здесь не бегали дети, только гуляли местные, общаясь с преподавателями, и редкие парочки хихикали, шепча что-то друг другу на ушко. Виктор остановился и посмотрел на нее с каплей вины. – Ты только не злись, – тихо сказал он. – Мне написал Гарри. Гермиона застыла. – Зачем? – Он сказал, что ты изменилась и что он не знает другого человека, кроме меня, с кем бы ты была близка… в интимном плане. – Он не имел права! – Да, я знаю, знаю! Я должен был сказать тебе, но я хотел тебя увидеть и… Прости. Он сморщился, ожидая ее ответа. Стоило признать, что Виктор изменился за те два года, что они не виделись. Раньше она вообще не представляла, что творится внутри у этого человека, какой он, кто прячется под маской холодного, словно выточенного из камня дурмстранговца, звезды квиддича, лучшего ученика своей школы. Сейчас же он словно оттаял, взгляд стал теплым, движения расслабленными. Он больше не пугал своей загадочностью и неприступностью, а наоборот, притягивал. И он здорово натренировал свой английский. – Со мной ничего не происходит, – упрямо заявила она и отвернулась. Стало зябко – спрашивается, зачем сняла куртку? – Не легче ли открыться? – Нет, не легче! – Ладно. Ладно, я не буду спрашивать, ты только не злись. Когда они в последний раз переписывались? Столько событий прошло с тех пор: Виктор закончил школу, Гермиона стала старостой, они оба повзрослели и очень сильно изменились. Да, Гарри был прав, сказав, что Виктор был единственным, кого она подпустила к себе так близко за все время их знакомства (единственным, о ком он знал, если быть точнее), но это не давало ему права… Да и Крам явно не был тем человеком, с которым она стала бы говорить по душам. Он был приятен ей. Возможно, он был ее первой осознанной влюбленностью, которая, в отличие от чувств к Рону, выглядела взрослой и вполне логичной. Трудно было не влюбиться в такого, как он. Но это ничего не меняло. – Замерзла? – спросил он, чтобы разбавить гнетущую тишину и доказать, что он больше не будет ее допрашивать. – Нет, – соврала она. Виктор кивнул. Они так и стояли на дороге, глядя в разные стороны, Гермиона проклинала себя за то, что не может отпустить все те переживания и глупости, что греются в ее голове. Если бы она не была такой глупой, если бы сумела вовремя притвориться или сыграть нормальность, то Гарри не заметил бы перемен. А сейчас… О чем друг думает, когда смотрит на нее? Что, по его мнению, с ней происходит? – Знаешь, – Виктор тихо засмеялся. – Представители четырех стран приехали на мой выпускной, чтобы переманить меня в свою команду по квиддичу. Если бы это услышал кто-то, кто не знает Крама, то он подумал бы, что это чистое хвастовство, но Гермиона знала Виктора. Знала, что он никогда не кичился своим статусом лучшего ловца в мире, он всегда в первую очередь любил квиддич, а уж потом титулы и награды, которые он несет. – И какое решение ты принял? – Никакое. Я просто… ушел. Ушел из квиддича. Гермиона посмотрела на него, широко распахнув глаза. – Не может этого быть. – Не насовсем! – быстро исправился он. – Но на данный момент я не играю. – Почему так вышло? Виктор подошел ближе – так близко, что полы его расстегнутого пиджака коснулись ее рубашки. – Дурмстранг – это школа, в которой очень строгие порядки. – Да, я читала об этом. Виктор усмехнулся: – Ты читала обо всем на свете, – потом снова стал серьезным. – Так вот. Я любил учебу там, но она… сковывала. Мы всегда жили и учились по правилам, и квиддич был правилом, а не игрой. Когда я закончил школу, мне захотелось почувствовать вкус жизни – без условностей и правил. Гермиона улыбнулась и зачем-то сделала шаг вперед. Расстояния между ними почти не осталось, от Виктора шло тепло, и ей захотелось забраться руками под его пиджак и согреться. Оттаять. Не только снаружи, но и внутри. Был человек, который сделал ее холодной. Ей нужен был кто-то, кто вернул бы в ее жизнь тепло. – Так ты больше не звезда? – Ну, – Виктор игриво вскинул брови. – Я все еще лучший ловец. Всегда им буду. – Какое самодовольство! Не хочу тебя слушать! – Гермиона, – ее всегда подкупало, что, даже произнося ее имя со страшным акцентом, Виктор умел вложить в него всю свою душу. Он заставил ее прекратить смеяться. Она все еще улыбалась, тяжело дыша, но не двигалась. Виктор наклонился к ней и убрал прядь волос за ухо. – Можно я…? Она сглотнула. Сердце забилось, как сумасшедшее, а еще она снова почувствовала взгляд на своем лице, как чувствовала его весь сегодняшний день. Другой. Цепкий и ненавидящий взгляд. Почему ты не спросил, Малфой? Почему не спросил, можно ли? Зачем ты взял без разрешения? Она кивнула. Виктор тихо выдохнул в ее губы – от него пахло пуншем и ягодами. Мягкий рывок. Поцелуй оказался сладким и целомудренным, таким, какими были их поцелуи два года назад. Только спустя несколько секунд, во время которых сердце Гермионы выскакивало из груди, рот Виктора приоткрылся, и он разжал ее губы своим языком, плавно скользя внутрь. Теплый. Мягкий. Вежливо-аккуратный. Не настойчивый. Не грубый. Не выпивает до дна, а лишь пригубливает. Не давит, а осторожно трогает. Скользнул рукой по шее, нерешительно обхватил ладонью затылок, притянул к себе. Гермиона сделала то, что хотела сделать – обняла Виктора за талию, согревая руки и тело. Они целовались, не спеша и медленно, ее губы никто не терзал, сминая, не прикусывал, а рот не насиловали чужим языком. Все было размеренно и в меру пылко, но так нежно, что она почти поверила – почти заставила себя поверить. Это то, что было ей необходимо. А ты смотри. Смотри и не смей отворачиваться.

***

У него в ушах Тень голосом Пэнси хрипела: «Серая мышь, что он в ней нашел, у него проблемы со вкусом!». Малфой ненавидел грязнокровку так сильно, что готов был удавить собственными руками – просто обхватить тонкую шею и сжимать до тех пор, пока она не начнет закатывать глаза. Но даже после этого будет мало – он разорвет ее труп на части, сожжет каждый клок ее волос и ошметок кожи, потому что с ним так не поступают. Убью. Убью, блять, УБЬЮ. И рассмеялась. И подошла ближе. Такая блядь, что захотелось оплевать ее лицо. В глаза болгарину заглянула – ну, хули, разложись еще перед ним прямо здесь, давай. Теперь-то терять уже нечего. И по мозгам кувалдой. Ты. Был. Первым. Крам смотрел так, как будто готов был выебать ее на месте, прямо сейчас, и Драко его понимал. Это чувство, оно отвратительно, но почему-то грязнокровная сука возбуждала так сильно, что хотелось вонзить себе иглы под ногти, чтобы было больно дрочить, чтобы отпало желание, чтобы это прекратилось! У него чесалось нёбо и кулаки от желания заорать, выкрикнуть что-то грязное и непристойное, а когда она обернется на его крик, вспыхнув – заставить ее смотреть на ненависть в своих глазах. Крам склонился к ней и произнес тихо: – Можно я…? Драко показалось, что его сердце каким-то образом выпрыгнуло наружу через горло. Нельзя, нельзя. Только попробуй, сука! Но Грейнджер кивнула, стыдливо прикрыв глаза – сама, блять, невинность! Долбаная шлюха! Мразь! Грязнокровная подстилка, чтоб ты сдохла. Пусть он сделает это, Грейнджер, пусть выебет тебя, твою похотливую дырку, пусть выдолбит тебя, чтобы ты ходить не смогла, ты же этого хочешь?! Этого? Еще нос воротила, словно Малфой ее смертельно обидел, а сама текла от этого болгарского тупицы, смотрела так, будто сейчас набросится, как течная сука. Блять. Блять… Тень, какого хуя так больно? Когда губы Крама накрыли рот грязнокровки, Драко зашатало. Он хотел бы, чтобы поблизости оказалось дерево, или забор, или что угодно, за что можно схватиться, но ничего не было – только воздух, снежинки и прохожие, которым будто было совсем насрать на то, что тут, вообще-то, человек умирает, только хуй знает от чего. Оттолкни его – подалась вперед и целует в ответ, мразь. Сделай что-нибудь, Грейнджер, сделай, тебе же мерзко, я вижу, оттолкни его!! Но просунула руки под его одежду и прижалась близко-близко, как к нему не прижималась никогда. Когда ладонь Крама легла на вихрастую макушку, когда он углубил поцелуй, Драко сжал кулаки и сделал шаг вперед, потому что он перестал соображать, ему было настолько похуй на все, что прямо сейчас он готов был втоптать их обоих в снег. И, Салазар, как же сильно он возненавидел чужие руки, которые крепко обхватили его за плечи, останавливая. – Эй, эй! Драко. Я держу тебя. Отвернись, давай же. Зарычал: – Пусти! – Нет. Отвернись, не смотри, ну же, посмотри на меня, Драко, давай. Смотри на меня. Но он не мог, это было выше его сил. Ему казалось, что он намертво прилип глазами к губам Грейнджер, которые сейчас открывались навстречу чужим губам, впускали в рот язык, отвечали приторно-нежно, до крика в глотке, бляяяяять! – Драко! Его с силой встряхнули, и он отвернулся, моргая. Это сон? Это все сон? Потому что если нет, то какого хера перед глазами плывет? – Забини. – Все хорошо. Давай-ка, дружище, пойдем со мной. Улыбнулся тепло, как всегда улыбался, и руки с силой потянули с дороги на обочину. Драко казалось, что ему за шиворот попал снег, но это были всего лишь пальцы Блейза, как всегда, такие холодные, что окоченеть можно. – Куда? – В «Три метлы», – ответил Забини нарочито-бодро. – У меня прям в горле пересохло, и там все наши, налакаемся, как в старые добрые! Драко показалось, что у него пересохло не только в горле, но еще и в сердце. Пустыня, блять.