Ферелден. Найти и потерять

На то была воля Создателя. Его не смогли убить Кремни, его не смогли убить Ящеры. И он, только он, знает с мальчишества про сеть тайных нор и ходов под старкхевенским королевским дворцом. На то была воля Создателя и кто он такой, чтобы Ему перечить. Себастьян Ваэль – законный наследник и трона, и дворца, и всех этих проходов – упрямо и без брезгливости, свойственной принцам, порвал занавес сухой толстой паутины, преграждающий путь. На сей раз, чтобы исполнить божественную волю и его, Себастьяна, долг, он не стал тешиться грезами о верности и чести, не стал собирать вокруг себя земляков-единомышленников. Он просто дал денег наемникам. Теперь сердце его останется холодным, а рука не дрогнет, когда кого-нибудь из «его людей» проткнут мечом, теперь его никто не предаст: наемники не предают, они уходят искать «бОльшую наживу». На этот раз будет не больно, никто из них не выйдет вперед и не пожертвует собой ради принца, который все восемь лет решить не мог принц он или нежносердечная пряха. Теперь всё. Себастьян будет брать власть так, как заведено здешними законами: хитро, подло, грубой силой. И все шло по плану. Для всего Старкхевена, а значит, для всех во дворце и для принца, третий сын Ваэлей был полгода как мертв, и охранять все эти грязные, прошитые паутиной норы было незачем. Ничего ценного тут не хранилось. Почти ничего. Себастьян вдруг замедлил шаг, пропуская наемников вперед. Осветил факелом стену. Темные от сырой земли и времени картины даже не висели, а стояли прислоненные к стене. Большие, подпирающие низкий землистый потолок, они давно потеряли масляный блеск, темные массивные рамы истрескались. Ваэлю было неприятно смотреть, как изменились лица, надменно глядящие на него с портретов. Он видел их в детстве и юношестве - красивых, холеных предков на большущих ярких полотнах, а теперь вот – их всех так запудрила пыль, что лики стали зло-серыми, а глаза равнодушными и ледяными. Он снял их, подумал Себастьян, снял и вынес из дворца сюда, в темноту. Правящий принц устыдился грозных предков, а уничтожить их памятные портреты побоялся. Настоящий же принц шел, и от напряженного разглядывания у него заболела шея. Сделав еще пару шагов, он остановился как вкопанный. С портрета на него смотрел бесстрастный седовласый мужчина. Глаза его были чуть прищурены, а нос чуть вздернут. На плечах небрежно лежал складками белый плащ, ткань отбрасывала на смуглое лицо аристократический и немного болезненный отблеск. Мужчина изображен в полный рост, и нельзя было не заметить его странную, немного заваленную назад осанку, будто он каждый день и подолгу вглядывался выше горизонта. И весь он был какой-то напряженный, как натянутая тетива, только крепкие руки казались расслабленными. В них он держал длинный, тонкий и совсем простой лук. Держал легко и любовно, как музыкальный инструмент. Себастьян и сам не заметил, с какой силой сжал в кулаке деревянную рукоять. Старкхевенский лук в его руках нисколько не походил на музыкальный инструмент, он был смертоносным орудием, топором, предназначенным для шеи властолюбивого предателя. Мужчина с портрета смотрел на дерзкого отпрыска. Истинный принц встретился с ним глазами, и напряженные пальцы его вдруг ослабели. Кто-то из прошлого вновь сказал ему: «Мягче держи. Как руку друга. Ну-ка разожми пальцы…» А потом этот кто-то брал его за руку, чтобы наглядно продемонстрировать, что это такое – рука друга. Себастьян втянул носом воздух и выдохнул медленно и бесшумно. - Ты посмотри! Ну каков, а?! Ваэль вздрогнул, резко обернулся к той, кому понятие «бесшумно» всегда казалось слишком уж скучным. Лучше громко, лучше со смехом. Изабелла потешно смеялась, выгнувшись в бок, как рыболовный крючок. Портрет, который она рассматривала, стоял неправильно и вместо того, чтобы сидеть прямо и гордо смотреть на зрителей, изображенный герой как будто лежал, но это не отняло гордости в его взгляде. - Прихватим его с собой на обратном пути? Подарим Бетти. Пусть у нее в комнате появится наконец мужчина. Этот - ее типаж. Себастьян хотел было сообщить, что «обратный путь» будет проходить исключительно через парадные дворцовые двери, но вместо этого спросил почему-то: - Ее типаж? - Ну да. Типаж «вылитый Себастьян Ваэль», у Тайгейрин от таких мужиков язык к плечу прилипает, не замечал? Принц нахмурился, тоже невольно наклонил голову на бок, чтобы лучше разглядеть изображение человека в четырехзубом венце: - Это мой отец. Все твердили, что я совершенно на него не похож. Сказал и, оставив портрет отца за спиной, пошел вперед. И дальше шел по тайным проходам за факелами наемников, короткими командами задавая им нужное направления и всё слушая насмешливые размышления Изабеллы насчет бедной Бетти Тайгейрин и насчет того, почему, несмотря на красоту, мужики обходят ее дом за три квартала. Себастьяна же удивляло другое: почему пиратка с ветром в голове идет вслед за ним, бросаясь с головой во все эти политические авантюры? Обычно в ходе размышлений над этим он вспоминал, что обещал ей самый лучший в мире корабль, если вернет себе трон и успокаивался. У Изабеллы есть резон ему помогать. А какой резон имеется у сударыни Тайгейрин – женщины, лишившийся, по вине Себастьяна, мужа и брата? Почему она приютила их с Изабеллой в своем жилище и так свято верила в важность их миссии и в важность принца Ваэля в целом? Загадка. Но самой большой загадкой для принца все-таки оставались цветы. Они не увядали! Бетти принесла их однажды с ярмарки, а он, удивленный своим внезапным воспоминанием, рассказал ей, что в детстве рвал такие во внутреннем дворе дворца и прятал их под подушкой, пленившись запахом. Только вот они увядали на следующее же утро, а те, что принесла Бетти, кажется, были вечными, и, просыпаясь, на протяжении многих месяцев он находил их в первозданном цвете и свежести в стеклянном кувшине на сундуке рядом с кроватью. Белые, будто бы все в пушку, цветы. Пахнут надеждой. - А где твой? - Что? – Себастьян моргнул: Изабелла вновь отвлекла его от странных и несвоевременных размышлений. - Портрет. Тебе вроде положено, - сказала пиратка, воровато озираясь по сторонам. – Ну, знаешь, лик законного принца и все такое. У тебя портрет есть? - Будет, – твердо сказал Себастьян и сжал лук, как сжимал когда-то руку деда. … Фенрис отказался присесть у огня. Стоял прямой и напряженный, готовый в любой момент выхватить меч, не задумываясь, женщина ли перед ним или могучий дракон. Ведьма - она ведьма и есть, во что ее ни одень. Даже с ребенком на руках вместо магического посоха, даже если Флемет не сидит за красным от ритуальной крови столом, даже несмотря на то, что под потолком не висят венички из сон-травы и сушенные лягушачьи лапы… все равно ведьма она. Ведьма и есть. А в ведьминской хижине Флемет и правда не было ни человеческих костей, ни звериных конечностей. И зельем из сон-травы здесь не пахло, а пахло старьем и давней магией. Хоук не смутили ни запахи, ни ведьма. Она молчала, но взгляд ее и каждое движение чуть ли не кричали торжественно: «Все как надо, все идет по плану. Вот я, вот ты, Фенрис, и вот Флемет. Как по нотам…» Фенрис нахмурился: ему известно было, откуда берется эта ее «музыка убежденности». Хотя сейчас-то Моран молчал. Сказал только: «Забери меня, пожалуйста» и замолчал. Хоук легко прошлась по поросшему болотным мхом полу и остановилась прямо перед ним и перед Флемет. - Угораздило же тебя, девочка. Быть у драконов на посылках… - ведьма поднялась и передала бессознательного мальчишку в ее руки и в ее распоряжение; без возражений, без вопросов, не выторговывая ничего взамен: кажется, возвращение Морана для нее столь же желаемо, как для Хоук и для Фенриса. И как для самого Морана, конечно. Легкий. Спит, дыхание ровное. А кожа холодная, как у мертвеца. Щеки белые и круглые, словно две маленькие луны. Губы детские, ресницы тонкие. А за сомкнутыми веками хранится наверняка не детский взгляд. «Так вот ты какой…» «Какой?» «Щуплый… Но миловидный. Только одет совсем по-дикарски». «Там, откуда я пришел, не существует моды. Нет ни швей, ни прях. Зато есть звери, а у зверей есть шкура и кожа». А у птиц из его мира имеются еще и перья, про это Хоук догадалась, почувствовав, как ее руку покалывают острые лучики длинных черных перышек – странное украшение на мальчишечьем плече. - Примерно так я всё и представляла, - сказала Флемет без удовлетворения и без разочарования. – Хм… Это закономерность или ирония судьбы: все самые грандиозные чудеса мира обычно облачены в самую незатейливую форму. Она протянула руку и провела ладонью над кроватью с истлевшими простынями, будто приглашая к отдыху. Если забыть кто она и что это за место, Флемет можно было принять за колдунью-знахарку, а Хоук за ее частую гостью, которая пришла теперь, чтобы вылечить сына. Но все было вовсе не так, и оттого плавный безобидный жест ведьмы из Диких земель заставил Хоук сделать невольный шаг назад. «Ничего. Не волнуйся, - тихо сказал Моран. – Делай, как она велит. Она знает способ… Знает… как разделить нас. Я тоже знаю, но с ее помощью выйдет лучше». - Что за способ? – спросила Хоук вслух. – Полагаю, без подвоха здесь не обойдется, и просто волшебным поцелуем мне пробудить никого не удастся, да? Для той, кто умеет превращаться в дракона, который когда-то давно жил в Златом Граде, у Флемет слишком человеческая ухмылка. Смотреть на по-человечески ухмыляющуюся Древнюю Богиню странно… Все равно, что увидеть обычного человека, смотрящего на солнечный диск совсем не щурясь, широко распахнутыми глазами. - Лучше опробуй этот прием примитивной магии на своем спутнике. Может, тогда он наконец прекратит морозить меня взглядом. - Держись от нее подальше, - ответил на это Фенрис недрогнувшим голосом. – И держи при себе свою магию. И Флемет с ног до головы окинула его быстрым взглядом. Словно бегло прочитала страницу. - Как ощетинился… От этого ее взгляда и тихих насмешливых слов у любого зашевелились бы волосы на затылке. Фенрис не стал исключением, а ведьма без торжества, но не без удовольствия продолжила: - Прежде, чем вновь начнешь лаять на меня и показывать зубы, подумай, так ли это нужно – кусать руку с едой. В хижине сделалось тихо. Слышно было, как спокойно дышит спящий мальчик, не согревшийся даже в теплых руках Хоук. - Вы явились сюда за ним, - сказала Флемет, - вы его получили. И мне бы хотелось услышать благодарность: без меня - гнил бы сейчас в Серных Озерах. - Спасибо, - кивнула Хоук, а могущественная ее собеседница только приподняла тонкие брови: - Не твою благодарность. Его. Ребенок вздохнул во сне. Как-то взволнованно вздохнул внутри Моран. - И теперь что? – его временное вместилище посмотрела сначала на ведьму, а затем на старую просевшую кровать, на которую ведьма недавно указывала. - Теперь выбирай: или ты возлагаешь на свои плечи ношу еще более обременительную и продолжаешь искать способ ее сбросить, или решаешься в одиночестве отправиться в самые потаенные уголки мира и Тени, чтобы соединить два хрупких осколка – душу и тело. - Каким образом? Ты проведешь какой-то ритуал? Это будет магия крови? Или что? - Всего лишь сон, - хрипло шепнула Флемет в ответ. - Глубокий сон юного и древнего существа, ловушка, в которой ты и он должны оказаться, чтобы из нее выбраться, трясина, что заглатывает добычу только чтобы предоставить ей возможность быть спасенной. Хоук сглотнула, одновременно почувствовала на себе взгляд Фенриса и услышала вкрадчивый детский голос: «Все не так страшно. Тень везде одинаковая, только принимается всеми по-разному. У тебя сильная воля, я тоже не улиточная слизь – выберемся. А пока уложи меня». Мирно потрескивал огонь в очаге, под шагами Хоук пару раз треснули черепки битой глиняной посуды, кто-то тихо, но хозяйственно трещал под самой кроватью. Водятся ли на болотах сверчки? - Верное решение, - сказала Флемет с одобрением, наблюдая, как ее гостья осторожно усадила мальчика на край кровати, придерживая его безвольно запрокинутую голову. Хоук смахнула с простыни колючие щепки, за долгие годы нападавшие с потолка. Вместе с ними больной кожей отслоились клочья старой ткани. Магесса еще раз провела по неуютной ведьминской постели рукой и поежилась: лежать на ней будет сыро и зябко. «Ничего, - быстро, даже как-то поторапливая, проговорил Моран. - Хорошо даже. Если вдруг будет больно… вода и холод… смягчат. Клади». Но Хоук все же поколебалась. «Флемет проведет ритуал как надо. Она не обманет и ничего тебе не сделает. Я, я ей нужен. Клади». И она уложила. Бережно, будто боясь разбудить. Какой же он бледный. Ресницы не дрожат, губы не дрогнули от внезапного холода, ни одной мурашки. Тело без жизни, но не погибшее. Мальчик… Совсем ребенок. Хоук бросила на Ведьму из Диких Земель взгляд, будто бросила камень: - Зачем он тебе? Во что ты его собираешься втравить? - Втравить? Хо-хо! Я никуда его не втравливаю. Он привел вас сюда сам, по доброй воле и по собственной надобности… Разве нет? «Да, - отозвался Моран, глядя глазами Хоук, как змейкой на солнце растянулась на лице Флемет улыбка. – Но я оценил твое беспокойство обо мне. Спасибо». Вольно-невольная провожатая между мирами коснулась ладонью его лица с неожиданной даже для себя нежностью. Когда у нее будут дети… Создатель, если у нее будут дети, они и шагу не сделают в сторону Диких земель, никогда не свяжутся с улыбчивыми ведьмами. Уж Хоук об этом позаботится. А вот о чем заботилась человеческая мать Морана – Морриган или как ее там – ей было непонятно. Ей вообще было многое непонятно… - Даже если и так… зачем? – спросила Хоук решительно, хотя и слова, и решительность эта давались ей с трудом: да и как можно чувствовать себя уверенно и непринужденно с Флемет из старинных легенд, рядом с которой любой человек – будь то воин или правитель – покажется нажьим детенышем. – Зачем ты мне… нам помогаешь? - А нравится мне это занятие – время от времени помогать каким-нибудь геройчикам, чтобы потом встретить их на пороге с обнаженным против меня оружием. Надо же старой женщине как-то развлекаться, а? И Флемет, насытившись обескураженными взглядами, расхохоталась, добавив, что, если бы гости ее прожили в этом мире так же долго, как она – поняли бы. «Не спрашивай ее больше ни о чем, - с коротким вздохом попросил Моран. – Она не обманет – проведет ритуал как надо. Ты не бойся. Устройся как тебе удобнее… лучше поближе». Хоук мрачно посмотрела на свободную половину кровати, пропахшей болотом и гниющей древесиной, потом перекинула взгляд на рыжий огонь, над которым грела руки старая ведьма. Впереди ритуал, а теплые руки цепче ухватятся за скользкие нити древней магии. «Неужели она делает это просто так, из жалости?» «Нет, - не сразу отозвался детский голос. - Она понимает под «жалостью» то, что в итоге не принесет выгоды». «А ты…» «А у меня пока нет рук, чтобы что-то кому-то нести. И они у меня не появятся, если ты сейчас не отправишься в Тень и не вернешься со мной целым». - Сейчас? – проронила Хоук вслух, обращаясь не то к Морану, не то к Флемет. – Ритуал нужно начать прямо сейчас? - Ну что ты, - со снисходительной усмешкой сказала хозяйка Диких Земель, огненно-желтые блики блеснули на ее когтистых перчатках. – Можно подождать, пока в кровать наползут муравьи и съедят его. Вряд ли на этих мерзлых болотах водились муравьи, но от ее скрипуче нашептанного бормотания под нос у Хоук по спине муравьями побежали мурашки: - Муравьи-муравьишечки… Мурашечки, малюточки… Хоук рывком выпрямилась и намеренно вздрогнула, будто бы пытаясь стряхнуть с себя пробравшихся под одежду насекомых. Широкими шагами обошла кровать, которой суждено было стать ритуальным алтарем, глубоко вдохнула и выдохнула, как перед прыжком в ледяную воду: - Закончим с этим поскорее. Я гото… И словно уже в прыжке кто-то поймал ее за шкирку и одернул, вернув и поставив обратно на крутой обрыв. Фенрис развернул безрассудную магессу к себе лицом, отрезвляюще больно ухватив ее за локти: - Это что, шутка? - А ты видишь, что я смеюсь? - Хоук безнадежно подняла глаза, глупо было считать, что он просто так всё это оставит. Фенрис вспоминал Тень с дичайшим отвращением и внутренним тщательно скрытым содроганием. Он знал, что обычные сновидения в корне отличаются от того пространства, куда ведьма и этот демон с именем хотят столкнуть Хоук. И она будет там одна. Без его меча, без его защиты. Маг - желанная добыча тамошних обитателей, каждый из которых способен вскрыть и выпотрошить душу. Сдернуть кожу, обнажая все страхи и чувства. Иссушить. Выжечь. И Хоук будет сражаться, а они тянуть к ней свои лапы… А он тут… - Нет, - твердо сказал Фенрис. - Хватит с тебя ритуалов. - Последний из них, помнится, спас кое-кому жизнь. И мгновение назад категорический эльф хотел во что бы то ни стало осадить свою до безумия решительную спутницу, высказать все то, что он думает и о Моране, и о ведьме. Хотел уверить, что ей еще выпадет сотня возможностей себя угробить – так зачем останавливаться именно сейчас и именно на этой? Он хотел просто взять ее и, перекинув через плечо, вынести из проклятой хижины, в конце концов, но даже это желание было притуплено ее ошпарившими словами. И Фенрис замолчал. А Хоук закусила губу: не стоило лишний раз напоминать о его причастности ко всей этой истории и о его ошибках. Об их совместных на самом деле ошибках, которые Хоук воспринимала как стечение некоторых обстоятельств и неотъемлемые звенья цепочки под названием «приключение», а Фенрис в каждой из них видел свою брешь и свою заслуженную шишку, полученную в наказание за собственную слабость. Та, кто небрежно надавила сейчас на одну из таких его шишек, осторожно подалась вперед. Извиняясь, примирительно коснулась губами его смуглой скулы: - Если я буду знать, что ты меня ждешь, вернусь очень скоро. - Но, Хоук… - Я выберусь. И вернусь к тебе, слышишь? – она ободряюще приподняла его сосредоточенное лицо, игриво провела подушечкой большого пальца по подбородку. - Я всегда возвращаюсь. И, видит Создатель, лучше бы демонам не рисковать становиться у меня на пути. От таких слов Фенрис на мгновение потерял бдительность, встречно потянулся к ее лицу. Но вовремя себя осадил, с усилием сжал протянутую ладонь в кулак, так и не коснувшись ее щеки: пусть Хоук не думает, что приемы ее «примитивной магии» так сильно на него действуют, пусть знает, что он все еще не одобряет их с Флемет затею. В подтверждение он посмотрел на ведьму красноречивым взглядом «лучше никому, вообще никому не становится на пути Хоук». Ни демонам, ни богам, ни старым ведьмам. Последняя в ответ на этот взгляд только сощурилась, как ящерица на солнцепеке: - Трогательно. Время прошло, а свободолюбивый юноша только и сделал, что поменял одни цепи на другие. Свободолюбивый юноша собрался было ответить, но тут Хоук отступила от эльфа, громко и нарочно топнула, дабы привлечь к себе внимание и не дать этому разговору развиться. И она, и вечно спокойная Флемет знали: выдержки в Фенрисе сейчас, как мёда в мухе… - Ладно. Всё. – Хоук собралась и быстро легла на кровать, словно спиной на муравейник. – Начинайте свой ритуал. Она обращалась и к Разикале, и к Аша`беланнар, и к Морану, понимая, что без его руки и его воли тут точно не обойдется. «Хоук, я обещаю, всё будет хоро…» - Давайте! Она закрыла глаза и не увидела, как отреагировал на пик ее возобновленной решительности Фенрис, и что предприняла Флемет, услышав её требовательный возглас. Хоук только почувствовала, как холодеет в груди, холодеет в животе, как выступает на лбу холодная испарина. Когда Хранительница Маретари проводила эльфийский ритуал, однажды погрузивший Хоук в Тень, ощущения были совсем другие. А сейчас… Вокруг нее плотным коконом стянулась чужая магическая воля, и это была не просто ритуальная магия. Это была хватка, наделенная страшной силой. И непонятно было, то ли хватка эта стиснула ее и тянет вниз, то ли давит сверху, навалившись всем миром. И вот тогда она упала. Провалилась сквозь деревянные ребра кровати, сквозь отсыревшие доски пола, сквозь саму земную твердь, куда-то. Глубже и глубже, в падении обрывая спиной слои сухой карябающей паутины непонятно откуда взявшейся… непонятно где. Темнота. … Он проделал такой длинный путь… Он проглотил и запихнул свою гордость куда подальше, спустился под землю куда поглубже, на смердящие Тропы. Он, кажется, тысячу лет уже не вдыхал свежий воздух и не видел солнце, зато видел смерть своей маленькой подзащитной. Но он же здесь! Андерс пришел в самое нутро порчи, в пасть моровой болезни и смотрел теперь, как суетятся маги вокруг… будто бы горы ветхого тряпья. И эта куча рванья дышала! Горячим сквозняком, поднимая колкую пыль, растекалось по полу тяжелое дыхание. Андерс смотрел и не мог даже подобающе ужаснуться: Древний Дракон был похож на груду сваленных костей, которые зачем-то обтянули черными полуистлевшими тряпками. Даже крылья без труда нельзя было разглядеть, вместо перепонок – сплошные дыры. Время, выходит, немилосердно даже к Богам-Драконам. - Ты смотришь на легенду, Андерс, - сказала Джанека хрипло и даже без присущего ей фанатизма. – Лусакан. Дракон Ночи. После пробуждения он станет другим. Ему нужна оскверненная кровь. - И где же ты возьмешь… Он замолчал, ответ на его вопрос ему наглядно показали подвластные Зову Серые Стражи. Они резали себе руки и животы, падали рядом под лапы спящему Дракону и сами становились кучей рванья – искромсанного, бескровного, красного. - Ритуал, - вынужденно пояснила их предводительница, наблюдая, как все новые Стражи идут, истекают и падают, а кровь их устремляется к Лусакану, как ручьи и реки стремятся к огромным голодным океанам. Сколько их, неразумных, опьяненных, умрет здесь вот так? Сотня, две сотни? - Ты смотришь на конец и начало новой легенды, - возвышенно проговорила Джанека, с возвратившейся фанатичностью. – Ты станешь героем, Андерс, и любой из них пойдет за тобой и отдаст свою жизнь во спасение магов, так же верно как отдают они сейчас свои жизни во спасение всего Тедаса. Андерс отвернулся. Он ненавидел эти легенды, Архидемона и всё это место так истово, что на отповедь Джанеке уже не хватало сил. … Когда горизонт (не тот, где всю ночь горели огни орлесианцев, а теперь сплошная движущаяся пестрота, а тот, что слева и не загражден горою) озарился розоватой макушкой пробуждающегося солнца, войска Ферелдена стояли поперек Герлемского перевала в полной боевой готовности. Между солдатскими рядами прошлась молодая жрица из Редклифа, чьи косы были закручены на светловолосой голове бараньими рожками. Она шла, и рядом с ней становилось тихо – без труда можно было услышать умиротворяющее позвякивание цепочки ее качающейся туда-сюда кадильницы. Бевин, как и остальные, стоял в строю, молчал и как можно глубже дышал благоуханным дымом. Скоро в носу у него защекотало, но он удержался и не чихнул: неприлично. - Как-то все не по правилам, - вдруг вполголоса сказал Коннор, выставив перед собой посох и, опираясь на него, чуть-чуть сутулил спину. - Почему не по правилам? – с удивлением повернул к нему голову Бевин и даже про щекотку в носу забыл. – Всё по правилам. Орлей войну объявил, значит, они первые и выступают. А мы ждем. Скоро уже подойдут и остановятся. А потом уже мы друг на друга побежим. А потом… - Я не про то, - Коннор ссутулился еще сильнее. – Солнце. Будет солнечно. Какой-то старик недобро глянул на него из прорезей шлема, и юный маг продолжил в два раза тише: - Я думал, все великие битвы обязательно сопровождаются могучими раскатами грома, грозой… Ну, хотя бы под тучами. А у нас будет солнце. И ни единого облачка. Это не по правилам. И Коннор вздохнул, ожидая, что сейчас гордый храмовник начнет смеяться, хмыкнет издевательски или еще как-нибудь его оскорбит. Но Бевин молчал. Молчал и задумчиво смотрел в ясное утреннее небо. Но скоро где-то поблизости прошлась еще одна церковная послушница с кадильницей, и он все-таки чихнул. На него, к счастью, никто не обратил внимание: далеко впереди, между головами в шлемах и без, заблестел, отражая первые солнечные лучи, королевский доспех. Приближенный к семье Короля, молодой храмовник чуть не сломал себе шею, но все же умудрился разглядеть его торжественно вскинутый меч и сопровождающего спутника – невысокий такой, без металла в боевом облачении. Эльф. - Её Величество Королева принимает командование над штурмовым отрядом. Центральным отрядом командовать буду я, - сказал Король Алистер так, что его услышало даже заднее построение. – Друзья, все вы знаете, что нас всех ждет битва, которая… Король говорил. И речь Короля была настолько уверенной и вдохновляющей, что у Коннора сами собой распрямились плечи. Даже остроухий сопровождающий Алистера эту речь оценил и ухмылялся широко и довольно. А потом, когда они двинулись дальше под громогласные крики воодушевленных бойцов, даже сказал: - Браво, Ваше Величество. И Алистер даже смутился: раз сам Зевран – маэстро сладкоречия и укротитель острого словца пару раз хлопнул в ладоши, изобразив аплодисменты, а не подшучивает тут, отдавая дань давним традициям, можно и погордиться, можно и поблагодарить. - А я-то всё голову ломал, зачем ты здесь нужен, - тут же осведомил его Зевран. – Сидел бы себе во дворце… Смущенная благодарность Алистера улетучилась как дым. - Я – Король. Я должен, и я хочу сражаться вместе со своими людьми, - рассерженно буркнул он антиванцу, в стране которого короли ничем не отличаются от кивающих глиняных болванчиков; не правители, а игрушки в руках Гильдии. – Моё участие поднимет боевой дух солдат. - Ох, друг мой, я тебя умоляю. Ты послушай свои речи, а потом посмотри на Стража в ее кожаном доспехе. - Не понимаю о чем ты. И хватит называть её Стра… Создатель… Алистер нашел ее глазами. Вернее, она попалась под его взгляд, как острый камушек попадается под ноги. Он споткнулся и стал. Как вкопанный. Подумать только, тогда, в Остагаре он встретил ее двадцатилетней девочкой, эдакой холеной миледи, которая, казалось, и лесного волка-то от порождения тьмы отличить не сможет. Забавная, все носилась по лагерю, деловито подбирая себе подходящий для битвы доспех, но даже самый легкий из них смотрелся на ней, как черепаховый панцирь на бабочке. А теперь… Алистер сглотнул. Кожа незатейливой брони Ее Величества, была стегана таким узором, что можно было подумать, на ней и не броня вовсе, а одеяние из живых сизокрылых мотыльков. Подойди ближе - и все они разом спорхнут, оставив свою подзащитную в одной лишь сорочке из первых солнечных лучей. Совсем как восемь лет назад… в тонкотканной палатке. Зевран, удовлетворенный реакцией Короля, мотнув головой, усмехнулся. Алистер видел мотыльков, а он – не романтик по натуре, практик - видел изгибы и формы, так удачно подчеркнутые стеганной кожей (жаль, что не антиванской выделки). - Так кто из вас, говоришь, тут боевой дух поднимает? - он с насмешливым задором хлопнул ферелденского Короля по спине и, небрежно прощаясь, добавил: - Пожелай ей удачи от меня. И, скажи, пусть не беспокоится: «теневая» группа присмотрит за тылами. - Давай ты сам? – наконец отвлекся на него Алистер. - У тебя всегда получалось ободрить ее перед боем. Зевран нарочито мотнул головой. Светлые волосы полоснули по круглым кинжальным рукояткам за его спиной и легли по-новому. - Стыдно тебе что ли? - Стыдно? Мне?! И прежде, чем первый антиванский бесстыдник пожелал заново скривить губы в широченной ухмылке и разразиться тирадой по поводу того, насколько бесполезно и пагубно это чувство, Алистер успел почти что бесстрастно сказать: - За то, что исчез пять лет назад, никому ничего не сказав. И после этих слов Зевран не смог ни усмехнуться, ни разразиться тирадой. Долго молчал. Слушал переклички генералов и капитанов, смотрел, как Ее Величество Страж отдает последние распоряжения, изредка кивая и показывая что-то на пальцах. Он даже заметил ее быстрый случайный взгляд, а еще заметил, что Алистер под этим взглядом до сих пор расплывается в улыбке, как последний тюфяк. Бывший Ворон отступил назад: - Я понял, что не по мне это: жить на краю чужого гнезда. И пошел. Перед ним расступались рослые солдаты. Даже те, кто видел смуглокожего эльфа в первый раз. Там – за рядами человечьих латных скал его ждет группа «Тень», его последователи, его «гнездо». - Зевран! – услышал он за спиной. Его Величество не смог справиться с порывом и уже жалел, запнулся на полу вдохе. А что говорить дальше? «Береги голову»? Так не побережет же все равно, будет светить своей белобрысой макушкой в самой гуще и в самом пекле. «Удачи, дружище»? Так не такие уж они с ним друзья… - Зев, - сказал Алистер. – Спасибо что сражаешься за нас. Антиванец непринужденно махнул в ответ рукой. Не обернувшись, и никому не показав, ухмыляется ли он сейчас или нет. - Что значит «ушел своих подготавливать»? – озабочено и раздосадовано озиралась по сторонам Ее Величество минутой позже. - А самого его кто подготовит?! Я ведь даже не успела сказать ему, что в случае отступления… - Не будет такого случая, - уверенно взял ее руку супруг и хотел ободряюще сплести пальцы, но латная перчатка не позволила. - Конечно. – Королева как-то растеряно погладила его закованную в железо ладонь, но наконец улыбнулась. – Ты прав. Фергюс тоже так говорит. И его зубастая армия, признаюсь, произвела на меня впечатление. - Ты знаешь, я видел косматого! Морда у него как была бандитской, так и осталась. - Да уж, мой брат не меняется. - Вообще-то я говорил про твоего мабари, а не… э-эй! Под шутливо-укоризненным взглядом своего Короля, Героиня Ферелдена улыбнулась еще шире. Казалось, она была спокойна и доброжелательна, но Алистер видел, как глубоко она дышит, скольких усилий ей стоит ее невозмутимость. Он посмотрел на все наступающее орлесианское войско, на какой-то рыжий, ползущий по земле рой. Потом вернул под взгляд жену и понял, что все очарование ее боевым одеянием куда-то подевалось, ему захотелось одеть поверх ее кожаного доспеха длинную крепкую кольчугу. А лучше две. - Мне… - Ее Величество запнулась, даже сквозь чешую металла, Король почувствовал, как нехотя выскальзывает из его рук хрупкая, защищенная лишь тонкой перчаткой, ладонь. – Мне нужно идти. И он едва успел вновь поймать ее и теперь уже, для верности, притянуть к себе, удерживая за талию: - Стоп-стоп-стоп. Ты куда? - Алистер. Я не буду прощаться. - А кто это здесь прощается? Не так он представлял себе этот разговор перед битвой. Ее глаза, всегда живые и горящие совсем потемнели. Губы сжались в линию. Она будто хотела на время стать совсем холодной, совсем чужой. Но, что бы с ней ни происходило, для Алистера она навсегда останется той, кто есть – его бесстрашным бойцом, его героиней, его вечной и единственной любовью… Он не так представлял себе этот разговор, но все понимал. Она волнуется сильнее, чем перед Остагаром. Сильнее, чем перед схваткой с самим Архидемоном. Алистер слишком хорошо ее знал, чтобы не догадываться о причине. Это не Мор и против них теперь не безмозглые, бездушные твари. Человек идет на человека. И виною тому – политика. Смотрите же, ферелденские правители, смотрите, что вы тут навластвовали. Война. Человек идет на человека. Героиня Ферелдена всегда поступала правильно. Героиня Ферелдена всегда находила выход. Но те письма от Императрицы Орлея нельзя было считать выходом из войны. Они не были выходом! Ведь так?.. Возвращая боевую подругу из тяжелых раздумий, Алистер осторожно приподнял ее скованную нервным напряжением руку, поднес к себе и прижал ладонь к своей груди. Вернее, к холодному нагруднику. Чуть наклонил голову и сказал тихо: - Давай приведем наш народ к победе и пойдем домой. Она не чувствовала, как бьется под доспехом его сердце. Но знала, оно там – самое доброе, самое горячее сердце в мире. - Я тебя люблю, - ему и только ему прошептала Королева, боясь, что война услышит. - Встретимся после битвы. …Ему удалось встретить ее раньше. Не встретить даже, а, скорее увидеть. Вдалеке. Прямо перед сигналом взывающего горна. Командующая штурмовым отрядом стояла на скалистом возвышении и смотрела вперед. В свете первых солнечных лучей она была невыносимо прекрасна. … И страшно было взглянуть на море Нокен. По воде грозно двигались черные скалы. Их вздернутые носы рассекали волны и пену, оставляя после себя глубокие борозды, как глубокие раны оставляет лезвие, погруженное в плоть. Море их тут же зализывало, но плыли новые скалы и оставляли новые борозды. И не было им числа. А с башен Минратоса дозорные смотрели на море Нокен без страха… Ровно до тех пор, пока вдалеке этой темной морской равнины не зародилось вдруг движение. … Перед самым рассветом точеные и гордогрудые корабли империи встретились с исполинскими плавучими скалами захватчиков-кунари. Схлестнулись волна на волну. Жар огненных шаров и вгрызчивые молнии испускались магами под грохот вражеских пушек и скрежет жутких корабельных механизмов. Огонь на огонь. Как в старых исторических книгах. - Огонь! Не давайте им приблизиться к городу! - Магистр Юстиус, мы в зоне поражения! - Укрепить барьер вокруг корабля. Продолжать огонь. - Слушаюсь. Продолжать огонь! - Скажите капитану переходить к маневру. - Слушаюсь. Магистр Юстиус, они справа заходят! Мы по-прежнему в зоне поражения! - Держать барьер! - Создатель… это конец… - Держать! - Магистр Юстиус, у нас четыре пробоины. Магистр Юстиус? … …Хоук очнулась, кажется, мгновенно и, что странно, на приятном. На белых и чистых простынях крепкой удобной кровати. - А я тебе говорил, - сказали рядом. Не в голове, а именно рядом. Мальчик лежал на животе и над головой у него маячили круглые белые пятки. Моран весело болтал ногами в воздухе: - Говорил же, что все будет хорошо. - Моран?!- она подскочила на кровати так же, как подскакивают с земли грабли, если внезапно на них наступить. Мальчик, наблюдающий это смешное движение, заулыбался еще шире. На щеках у него заиграли ямочки. Надо же, ямочки… совсем как Хоук и представляла. - Ты… Все нормально? – спросила она неловко, рассеяно оглянувшись по сторонам. Комната показалась ей незнакомой, но сквозь закрытые ставни пробивался знакомый свет. Зеленоватый такой, болотный. - Все замечательно! – беззаботным движением перекатился на спину Моран, свесил с кровати ноги и посмотрел на свою проводницу, упершись затылком в мягкую перину. - Все хорошо, я же тебе говорил! - А где… - Ну ты смешная! – и спрыгнул с кровати счастливым кузнечиком. - Вставай, пойдем. Куда только делась вся его загадочная взрослость? Перед Хоук стоял сейчас самый обыкновенный ребенок. Мальчишка семи лет. Казалось, какой там Древний Бог, ему бы прутик в руки да куриц по подворотням гонять. - Да идем же! – кажется, Моран был готов плясать от нетерпения. - Идем, ну! Я тебе кое-что покажу. Хоук не сразу смогла разделить его непонятную радость и суетливость. Но потом вспомнила лягушку, которую поймал однажды Карвер и посадил в закупоренный горшок, и что эта лягушка прыгала в траве как ошалелая, когда добросердечная Бетани втайне от брата ее все-таки выпустила. И Хоук вдруг поняла странное поведение иномирца: в каком-то смысле Моран сейчас тоже был той самой освобожденной лягушкой. Приятной такой лягушкой, с милыми ямочками на щеках. - И что же ты хочешь мне показать? – успокоившись, Хоук наконец поднялась с мягкой удобной кровати и покорно двинулась вслед за поспешившим вперед мальчишкой – точнее, за его смешной головастой тенью, потому что сам он уже успел юркнуть в какой-то узкий плохо освещенный проход. Моран двигался легко и бесшумно, и она непременно бы его потеряла, если бы детский голос не откликнулся впереди: - Это моя тебе благодарность. Ты сама все увидишь… Сюда! Мы уже пришли. Помещение, куда вывел их узкий проход, было… немного жутким. Пол, стены, потолок (есть он, нет – не понятно) сделаны были будто бы из необожженной глины, все какие-то комьями наляпанные, странно скосившиеся… смазанные. И все кругом было большой кляксой, и все было неважно… А важны лишь те две фигуры в глубине помещения… - Смотри, - сказал Моран, улыбаясь. Хоук, оступившись, остановилась, да так и осталась стоять. - Я очень старался, - сказал Моран, улыбаясь, и был прав. Он очень старался и теперь они обе здесь, перед ними. Настоящие. Живые… Платочек на белой шее. Его яркий треугольник то чуть заметно поднимается, то опадает, прижимаясь к ключице: Бетани глубоко и сосредоточенно дышит, вглядывается сквозь мутноту помещения, пытается разглядеть сестру… она, не она? Она. И мать… Настоящая, живая, с осанкой истинной аристократки и с натруженными, как у крестьянки, руками. И ни одной морщинки на светлом молодом лице, и на теле ни одного шрама. Ни единого упоминания о жутком, о зверском… О том, что случилось когда-то в литейных. Или это было во сне? Хоук болезненно хватанула ртом воздух, стараясь проглотить ком, вставший в горле. - Ну чего ты? – спросил Моран, не переставая улыбаться. – Иди к ним. Они знаешь как по тебе скучали? Но прежде чем, позабыв себя, броситься к любимым, Хоук опустилась перед ребенком на одно колено и протянула к нему руки, готовые принять в благодарные объятия всех, кого только можно в них вместить: и человека, и явление, и Древнего Бога… А Моран будто бы только этого и ждал. Кинулся навстречу объятиям, цепко обвил руками ее шею, но в следующий же миг цепкие его руки вдруг ослабели и скатились вниз по плечам Хоук скользкими тряпками. Улыбающееся лицо его превратилось в гримасу боли. И сам он исказился, как отражение в кривом стекле. - Что, гадина, чувствуешь? – с нездоровым, мстительным удовольствием прохрипела магесса ему в ухо, еще сильнее, еще глубже вонзая кинжал чуть выше детского пупка. - Думала, я божество от демонятины отличить не смогу? Глаза «Морана» округлились и пожелтели. Зрачки сбились в две вертикальные кошачьи полоски. За удивлением демона всегда интересно наблюдать. Редкое зрелище. Демон недооценил, демон не почувствовал магии, а о кинжале и не догадывался. Проклятые людские штучки! «Ребенка» затрясло. Личина его дала трещину. Шелухой опадала с детского лица кожа, из затылка, из пальцев, из груди полезло все то, что отличает Демона Желания от всех остальных. Хоук невольно отшатнулась: демонский смрад ударил в лицо. А еще она невольно бросила взгляд на мать и на Бетани. Они остались прежними… словно настоящие, словно живые. Не личины. Не демоны. Наколдованные… Ее отвлек звонкий «звяк». Кинжал выскользнул из демонского брюха, словно его оттуда выплюнули. Крови не было. У демонов нет крови. И одним кинжалом демонов не убьешь. То существо, что было «Мораном» почему-то отступило, будто собралось бежать. Хоук перестала сдерживать свою магию. Пусть нюхает, зараза. Пусть подавится. - Лежать! И кулак создателя пригвоздил существо к тому, что здесь считалось полом. С удивительной легкостью, надо сказать, пригвоздил. То ли демоны здесь слабоватые водятся, то ли сама Тень в этом месте плешивеет, то ли Моран все еще ей помогает… - Оставь его здесь! - зашипела демонесса, извиваясь под кулаком создателя, как истомленная куртизанка, прижатая к кровати. - Запри его здесь! Тебе одной отсюда не выбраться. Возьми меня. Видишь, меня ты можешь прихлопнуть, как мошку. А с ним не справишься. Он другой. Запри его! Освободи зло меньшее. Освободи меня. Хоук ничего не ответила. Не прекращая силового заклинания, подошла к проклятой искусительнице, занесла ногу и наступила ей на горло. Сдавленная шея конвульсивно дернулась, длинный отвратительный хвост скрючился мертвым червем. Тварь, жившая в Тени, затихла. А не попавшаяся на ее уловку магесса сняла заклинание и выдохнула. Отступила. С силой шаркнула сапогом, будто стараясь оттереть подошву от чужой, демоновой крови. Вот только крови у демонов не было. Теперь Хоук стояла и ждала. Ждала, что вместе с демонессой исчезнут и эти… укравшие любимые лица. Исчезнут или хотя бы превратятся в существ с другими личинами, да даже и страшными, да пусть хоть в сильнейших чудовищ из кошмаров превратятся, лишь бы не так… Лишь бы не видеть по ту сторону своего посоха материнское лицо и красный платок на белой шее. Хоук перевела дыхание и шагнула вперед. Глухо колотилось сердце – значит, через это тоже нужно пройти. … - У нее руки холодеют. Что ты сделала, ведьма?! Фенрис судорожно сжал холодную ладонь спящей Хоук, резко выступающие костяшки его пальцев побелели. В ведьминской хижине было холодно, но эльфа, сидящего у кровати, постоянно бросало в жар от мыслей о том, что происходит сейчас по ту сторону ритуального сна. Флемет давно уже не наблюдала за спящими, устроилась на изъеденном болотными крысами кресле, как дикая герцогиня на диком своем троне. В ответ на выпад остроухого гостя только руками развела: - Что я, ведьма, сделала? Не залатала в стенах дыры и щели, вот что. И, если ты думаешь, что подругу твою может убить любой сквозняк, то неудивительно, почему ты поседел раньше времени. Фенрис удержался от резкого движения. Очень медленно поднял голову. Горячий воздух над камином расплывался волнами, и казалось, что старуха гримасничает: - А лучше не будет. Опасность от нее, как тень, не отстает. И не надейся с этим ничего поделать. Эльф опустил взгляд. С самого начала, с первой их встречи его мучил этот вопрос. На что он вообще вправе надеяться? - На счастье, - сказала Флемет. – Все надеются на счастье. Даже ты. Некоторое время Фенрис сидел и слушал, будто бы хозяйка Диких Земель все продолжала говорить. Потом пробормотал сквозь зубы: - Ты очень странная ведьма. - А ты не мастер комплиментов, а? Скрипнул смешок. Но не противно или жутковато, а легко, как веточка под сухим ветром. Ладонь Хоук в Фенрисовых руках, кажется, согревалась. Огонь в очаге горел, хотя его не кормили. Флемет посмотрела на него, как на непутевого прислужника. - Вы у меня в гостях, а в котелке, как в бездне, - а затем посмотрела на Фенриса. - От тебя не отвалится, если ты разделишь трапезу со старой ведьмой? … «Моран?» Тишина. - Моран, говори со мной! Тишина. Только хрустят под ногами стекляшки, в которые превратилась та вязкая глиняная комната, где издох демон и все его иллюзорные фокусы. Моран не отвечал. Морана не было. Нигде. Хоук собрала волю в кулак и шла дальше. Если «дальше» вообще существует в этой Тени, где пространство само по себе относительно. Она шла и шла, пока из земли (или, во всяком случае, из того, что было под ногами) вырос причудливый теневой пьедестал. На пьедестале этом лежала книга. Книга казалась очень знакомой. Тот самый фолиант с тайнами мироздания. Даже здесь, даже в Тени. - А вот это уже больше в твоем стиле, - в пустоту усмехнулась Хоук, в который раз оглянувшись по сторонам. Кругом – ничего. Ни демона, ни человека, ни даже явления… Только пьедестал и только книга. Ну и что ей оставалось делать? Взяла, открыла. И тут ее словно теплым дыханием обдало. «Ты все сделала правильно. Правда, тебе необязательно было вступать в бой: все, с кем ты столкнулась, были не демоны даже, а твои воплощенные эмоции. Сомнения, воспоминания, боль». Магесса слишком уж запоздало содрогнулась от неожиданности. Судорожно вдохнув, выпустила фолиант из рук, позволив ему брякнуться вниз. Книги с ней никогда еще не разговаривали. Тем более детским голосом. Оглушительная пауза затянулась. - Ну ты и жук, Моран! – нервно бросила Хоук. – Нельзя так долго молчать и пугать меня до смерти. Я, знаешь ли, хочу проснуться. Тишина. - Моран? И снова тишина. И ничего вокруг. И только пьедестал, и только книга. Хоук прищурилась догадливо, подняла фолиант, открыла. «Ты бы поаккуратнее с книжкой, - сказал Моран, но она не слышала его, а как бы чувствовала детский голосок на хрустких страницах, на кончиках своих пальцев. – Я все-таки душу в нее вложил. В прямом смысле». Гостья Тени вновь содрогнулась, но на этот раз фолиант из рук не выпустила, наоборот схватилась за него крепко-накрепко: - Ты что, в книге? «Только часть меня. Маленькая частичка». - Ты сотворил со своей душой и с книгой то же самое, что Флемет однажды сотворила с амулетом?! «Не знаю, что там была за история, - «прозвучал» могущественный ребенок, кажется, недовольно, - но я сделал это для того, чтобы ты не плутала тут целую вечность в одиночестве. Я тебя направлю». - О… Спасибо? И Моран простил ей ее растерянность. Она и без слов это поняла. Заставила себя собраться, чтобы приступить наконец к делу, ради которого они оба здесь оказались. - Итак, - Хоук, держа открытую книгу перед собой, обошла теневой пьедестал кругом, даже не замечая, как окружающее ее пространство меняется, облезает, как старая змеиная чешуя. – Вот я здесь и ты… гм… отчасти тоже здесь. Что дальше? Что нужно сделать, чтобы мы вернулись обратно, каждый в свое тело? «Тебе нужно найти меня, взять за руку и вместе со мной уйти отсюда. Вывести ребенка из темной комнаты… сможешь?» - Утю-тю, - подразнивая, сказала Хоук, подумав «тоже мне ребенок». – И где мне тебя, ребенок, искать? «А хоть вот и в книге. Я там был в одной из легенд, помнишь?» - Поющий Дракон… «Поющий Дракон. Да. Там про меня много всего понаписано. Потом прочитаешь. А сейчас иди: видишь, дорога стелется». Она почувствовала себя внутри бумаги, на которую поливают разноцветными чернилами. Чернила эти расползаются, как мороз на стекле, и вырисовывают под ее ногами мостовую, сложенную из странных по своей форме плит. Хоук пошла по этой мостовой и услышала стук своих каблуков. А потом ей почудились голоса. Обрывки многих, многих голосов. - …а потому что небо не предвещает… - …а этот опять на Балкон залез. - … опять? Ну и… Хоук была не одна. Кто-то вместе с ней ходил по чернильной мостовой. Как она ни старалась, ей не удалось разглядеть лиц. Только скомканные, смазанные фигуры. Каждая – как оживший дым от костра. И не разглядеть… «Это всё те, кем были Творцы, когда жили в своем смертном мире»,- как смог пояснил Моран. - Почему я их не вижу? «Потому что в Тени все строится на восприятии. На воспоминаниях, чувствах, ассоциациях… И как ты можешь воспринять Творцов, если никогда их не видела и даже понятия не имеешь как их себе представлять?». Хоук с досадой нахмурилась: посмотреть на тех самых Творцов очень хотелось. А еще хотелось проверить, не врал ли Моран, и действительно ли у Творцов не было щупалец. «Смотри, - сказал детский голос наставительно, словно владелец его был старшим проводником в мире Творцов и показывал гостье местные достопримечательности, - там, вверху, Эльгархан». Сильно задирать голову не пришлось: полукруглый Балкон для публичных выступлений находился не так уж высоко. Дымчатая фигура вещала с него громко и горячо, как зазывалы на людских ярмарках. - Да что вы, великий Народ, знаете о магах?- говорил Эльгархан – будущий эльфийский Бог Мести. - Вы их видели когда-нибудь? - А чего их видеть? – в тон ему выкрикнула безликая фигура из толпы. - Нету их тут у нас… Маги – это на границах или, наоборот, в столице, в ядре Оплота у Хваталы под боком, ну, у Руки Великого Лидера то есть. «Этот Великий Лидер был для их Народа кем-то вроде вашего Создателя, - сказал Моран серьезно. - У них не было стран и королевств, а был один огромный город – их Оплот; «короля» этого города называли Рукой Великого Лидера, потому что только ему Великим Лидером была дарована божественная сила, с помощью которой и поддерживался контроль над Народом и их общий порядок. Хотя, слышишь, Руку Лидера простой народ звал просто «Хватало», а Эльгархан упрямо называл его «Кулаком». Хоук, не боясь, что ее услышат, громко хмыкнула: - В книге такого не было. «В книге такое было. Просто в свете материального мира ты этих строк не заметила. Фолиант нужно читать в Тени. То есть смотреть… Это свойство теневой книги». Замолчали. А неописуемый, почти что невидимый Эльгархан продолжал свою пламенную тираду: - Так посмотрите на меня! Я – маг! Толпа зашепталась заинтересованно, не в испуге, как произошло бы в мире Хоук, а именно заинтересованно. Может быть, в мире Творцов маги были верхушкой общества, предметом всеобщего восхищения? - Я маг, и хочу сказать, что в нас живут творцы, любовники и мечтатели. Отчего же мы, отмеченные Силой, должны возлагать свои жизни под кулак Руки Лидера? Что за выбор у нас такой – подвергнуться Забвению или сгнить на службе у Кулака, сражаясь с нашими же братьями, выбравшими свободу и безумие в свои спутники? - Забытые – чудовища! – донеслось из толпы. – Если маги на границах Оплота бросят службу, забытые сожрут всех до кого только дотянутся! - Если бы не воля Кулака, забытых не было бы вовсе, - глухо сказал Эльгархан, и размытая фигура его наклонилась вперед, чуть ли не перевешиваясь через Балконные прутья. – А если ваши собственные дети явятся на этот свет магами? Когда их младенцами будут отнимать от груди ваших жен, вспомните ли вы о состоянии наших границ? Толпа зашелестела, как сухая листва. Маг Эльгархан воодушевился, почувствовав их сомнение. - Разве Песнь о Великом Лидере не учит нас бороться против угнетения? Разве Кулак имеет право распоряжаться Его Даром так слепо и так несправедливо? - Ха! - Хоук наконец выкарабкалась из своей оцепененной пораженности. – Слышал бы его сейчас Андерс – влюбился бы! Это же точная его копия! Интересно, а Эльгархан писал манифесты? «Писал. Он называл их «мстительные письма». Рука Лидера легко мог устлать ими все коридоры своего чертога – столько их ему приходило». - А в итоге? «А в итоге все его последователи оказывались пойманными и преданными Забвению». - Это все равно, что наше Усмирение? Моран замялся, подбирая слова: «Не совсем… Тут дело в другом… Эльгархан рассказывал мне в Золотом Городе… постараюсь вспомнить». Он помолчал немного. Речь отступника (или как бунтующие маги назывались в мире смертных Творцов?) тоже застопорилась: кто-то бросил в него чем-то нетяжелым, но грязным и прилипшим к стене: Эльгархан увернулся. «Забвением называли изгнание. Обычное изгнание из Оплота. Но за его пределами не пожелавшие жить по правилам маги сходили с ума. Потому что на них переставала действовать божественная сила, которой располагал Рука Великого Лидера. Он будто говорил магам: «Не хотите служить мне и жить со мной на одной земле – живите тогда под водой и дышите там, как хотите». Вот они, задыхаясь, и пытались выбраться обратно на сушу. Обезумевшие скреблись в стены Оплота, пытаясь прогрызть их и попасть внутрь. Маги на службе у Руки их не пускали – уничтожали самых настырных и удачливых. Не было им хода назад». - А этот Рука Великого Лидера не мог просто отменить такой закон? Нельзя было просто отпустить магов из Оплота и дать им жить, как они хотят? «За это Эльгархан и боролся. Чтобы маги жили, как хотят». - Ну вылитый Андерс, - выдохнула Хоук с непонятной интонацией. Ей вдруг представилось, что все Обитаемые Миры – это спутанные нитки. Разного цвета, разной толщины и длины, но сделанные из одной и той же шерсти. Но она сразу же одернула себя от таких размышлений, испугавшись, что из-за ее восприятия полупрозрачные фигуры превратятся в ниточные обрывки. И вовремя – от толпы – однородной дымчатой массы отделился один силуэт. Перед силуэтом этим расступались. Вокруг него замолкали. Даже сам Эльгархан, кажется, замер на своем вещательном Балконе. - Эльгархан! – а голос у силуэта был явно женский. – Его Незыблемость Рука Великого Лидера требует твоего немедленного Забвения. Поэтому спускайся оттуда и давай по старинке: я закрою глаза, посчитаю до десяти, а ты пока где-нибудь потеряешься. Толпа забурлила, и в бурлеже этом отчетливо слышалось вопросительное и благоговейное: «Это она? Она?». Голос Эльгархана сухо скрипнул: - Митал… Изящный мизинчик Кулака, схватившего нас за горло. «Они с ним чуть ли не с детства друзья, - внес свою лепту всезнающий Моран. – Только вот Митал считалась «ручным» магом, исправно служила Руке и Народу, охраняла границы Оплота и день, и ночь. За это ее даже назвали Великой Защитницей». И на этот раз Хоук почему-то не захотелось проводить никаких параллелей. - Хорошо, - выкрикнула Митал своему проблемному другу-бунтарю. - Убедить тебя спуститься я не могу, зато обрушить твой Балкон мне под силу. Покатишься вниз вместе с камнями. Что за позор для революционера. Эльгарнан молчал и, видимо, смотрел на нее сверху вниз каким-то особенным взглядом, вынудив Великую Защитницу добавить: - Ладно, хорошо… Даже если Его Незыблемость не найдет решения, я найду компромисс и сделаю так, чтобы Оплот наш жил в мире. - Время компромиссов прошло. Хоук лихорадочно схватила ртом воздух. Эльгархан сказал сейчас те самые слова из ее того самого прошлого. Да что там сказал! Он будто бы взял это ее прошлое, подогрел на огне и выплеснул ей в лицо. Окаменев, стояла Хоук. Окаменев, стояла Великая Защитница Оплота. Обе они наблюдали сейчас, как земля задрожала, дымчатые тени заметались, и все вокруг налилось кровавым светом. Защитница Города Цепей уже видела этот свет, в этом свете сгорела кирквольская церковь. А потом далеким кольцом в небо взвились тысячи зеленых хвостатых искр – сигнальные огни, пущенные из посохов. - Тревога! Забытые прорвались! – со всех сторон забились голоса тех, кто отвечал в этом мире за безопасность и порядок – стражники, если по-человечески, - Все назад! Все к ядру! - Эльгархан… - одними губами проговорила Митал. – Что ты сделал?.. И маг-революционер ответил отстраненно и сочувственно: - Мира быть не может. …И тут все рухнуло. Карточным домиком осыпалась стена с говорильным Балконом. Фигуры и силуэты рассеялись. Все, что вокруг было будто бы пенкой на молоке, а теперь ее взяли и размешали большой деревянной ложкой. Все завертелось круговоротом. И померкло. Хоук пошатнулась и, не найдя другой опоры, опустилась на колени. «Тяжело?» - хорошо, что фолиант из рук не выпустила – Моран остался с ней и был рядом. Относительно. - Что он сделал? «Эльгархан? Разрушил стены Оплота. Освободил магов от необходимости эти стены охранять. А забытым дал шанс вернуться. Может быть, он надеялся, что вернувшись, они вновь обретут разум. Может, знал, что все, что им было нужно – месть за свое Забвение». - Но невинные люди… «Не люди». Хоук мотнула головой – какая разница, из-за него началась война. Как началась Священная война из-за Андерса. Ей резко перехотелось об этом думать. Она пожалела, что вообще все это увидела. Можно же читать книгу и не вдумываться? Просто проглотить, и не думать чай ли это, вино, отрава? «Вставай, - осторожно вкрался в ее восприятие Моран. – Нужно идти дальше. Дальше по содержанию, если ты все еще хочешь меня там найти». Хоук встала. И пошла. Спросила только: - Сколько до тебя… глав? И Моран не ответил. Он, правда, не знал. … Каждая глава теневой книги сплеталась в яркое видение. Хоук шла, и они ударяли ей в голову, как тяжелые ядрышки, брошенные в чан. Ей и самой казалось, что она падает в этот чан. И будто дна у этого чана нет. Нет дна… - Оттеснить их от ядра! - Невозможно! Они лезут по стенам снизу! - Они лезут из окон! - Они лезут отовсюду! Мутные фигуры метались, как ошпаренные. Они сражались с забытыми самозабвенно и без устали. Грохот, крики и звон наполнили Оплот. Ядро гудело. А в небо все взвивались и взвивались теперь уже не зеленые – рыжие огни: поражение, поражение, поражение… - Великий Лидер! Отступаем! - Отступаем! - Митал, назад! Отзови Силейз и Андруил. В чертог! - Я не уйду. Ворота долго не выдержат. - Ворота долго не выдержат! Вы, трое, быстро в чертог! Защищайте Руку Ве… Ворота порвались, как много раз продырявленный лист бумаги. Из дыр хлынула черная масса. Хоук ужаснулась, осознав, что масса эта – все еще живые существа, искалеченные Забвением. Тот силуэт, что метал острые приказы, как стрелы упал и захлебнулся чавкающей чернотой. Остальные защитники прорванных ворот в ужасе отхлынули назад. - Стоять! – Великая Защитница приняла командование на себя. – Стоять до последнего. Андруил, Силейз, за мной в чертог. И никто не посмел ослушаться, но все, как один прошептали уходящим свое предсмертное: - Да позаботится о вас Великий Лидер. …В чертоге впервые за все время существования Оплота пахло смертью. Рука Великого Лидера был мертв и лежал туманом под ногами Эльгархана. Эльгархан – само воплощение мести – смотрел на труп… и в глазах у него стояли слезы. Хоук не могла видеть его лица, но знала это совершенно точно. Он надеялся даровать магом свободу, он так старался их спасти… И скоро случилось то, чего Эльгархан ожидал: в чертог ворвались. Не забытые. - Эльгархан! Великая Защитница тоже не могла видеть его лица: он стоял к ней спиной, сгорбленный над безжизненным телом ненавистного Кулака. - Как ты посмел… - Я думал, вместе с ним умрет и его воля. Я думал, если я убью его, забытые… - Ты чудовище! – и Митал пошла на него, вскинув посох. – Ты понимаешь, что из-за тебя… Ей преградили дорогу. Это был Джун. И Джун был плохим воином – знал, что и пальцем тронуть мага не сможет. Но все равно закрыл спину Эльгархана своим дымным силуэтом. Джун был ремесленником. Джун жил в чертоге и мастерил для Руки Лидера побрякушки, а для Эльгархана Джун мастерил… устройства. Для Эльгархана Джун открыл двери в чертог. Теперь Защитнице ясно стало, каким образом преступник здесь оказался. Митал тяжело отшатнулась назад, на устранение предателя Джуна не осталось сил. Да и необходимости уже не осталось. Рука Лидера мертв. Оплот взят. Оплота больше нет. - Ты понимаешь, кого ты только что убил… На что ты нас всех обрек, Эльгархан… - Мы были обречены с самого рождения, – обернулся наконец мстительным маг и посмотрел поверх Джуновой головы. – И твой хваленый «Ваша Незыблемость» отказался нас спасти. Отказался нас понять. И даже сейчас, когда Народ его на краю гибели, он собирался просто сбежать. Просто сбежать, понимаешь? Уйти из этого мира. Я не позволил… Огромное зеркало было сердцем чертога. Его называли Элювианом – даром Великого Лидера, и Рука Великого Лидера должен был посвятить жизнь свою изучению зеркальных тайн, потому что в Оплоте каждый ребенок знает: если разгадать секрет зеркала, оно покажет путь в страну, куда ушел Великий Лидер. Но если ошибиться в разгадке, зеркало может заманить и бросить в бездну, где нет ни света, ни верха, ни низа. И жизни, в общем-то, нет. Элювиан был открыт. Элювиан переливался всеми оттенками красного, и непонятно было куда он ведет… В волшебную страну? В безжизненную бездну? - Ты пойдешь со мной? – спросил Эльгархан, и Митал вздрогнула: - Нет. И стой на месте. - Такому как я нет места в этом мире. - А если этот мир – единственный? А если там, за зеркалом одна только смерть? Стой на месте! - Так ты… беспокоишься обо мне? – он прикоснулся к плечу Джуна, и Джун отошел, пропуская его к Защитнице, - Обо мне, кто вас всех погубил? - Я возвращаюсь к воротам. Идем со мной. Помоги исправить то, что натворил. И Эльгархан уже был готов согласиться, когда центральный зал чертога вбежали сестры Андруил и Силейз, едва живые, едва стоящие на ногах: - Забытые!.. Забытые здесь… В черто... ге. И всё померкло. В наступившей темноте они, все пятеро, бились как в последний раз. - Но ведь не погибли? – прошептала Хоук, и в этом месиве из звуков боя услышать ее мог один единственный Моран. - Они же должны каким- то образом оказаться в Тедасе. Ну, в Элвэнане… «Скажи, а ты каким образом спаслась и бежала из оскверненного Ферелдена? Как оказалась в Вольной Марке?» - А ты будто не знаешь. Меня спасла Флемет. Я летела на драконе до самого Гварена… Моран скептически хмыкнул. - Ладно, пусть я не летела на спине у дракона, но он нам правда помог. Она, то есть. Флемет. «Вот и Творцам помогли». - Тоже дракон? Новая глава, новое видение проглотило Хоук целиком. Совершенно по-драконьи. …Волк был белым и огромным. Таким, что если бы Хоук захотела, могла бы пройти у него под брюхом, не пригибаясь. Он стольких забытых перекусил своей пастью, стольких насмерть смахнул своим хвостом, что отпугнул их черную массу и привел в ужас пятерых уцелевших. Последние наизусть знали песни своего Народа, знали, что перед ними ожившая легенда. Сам Фен`Харел. А ведь раньше он тоже был одним из Народа, самым первым бунтарем и изгнанником. Первым забытым. И так озверел, что превратился в Ужасного Волка. - Не подходи! – Эльгархан каким-то чудом нашел в себе смелость и силы для громких слов. Рука Великого Лидера, казавшийся ему всемогущим, в сравнении с Фен`Харелом стал травинкой рядом с огромным деревом. Волк обернул к Эльгархану морду и потянул носом воздух: - Ага… Тут нас проняло, и мы запахли бойцом, готовым дорого взять за свою жизнь. И в этом совсем не рычащем, не зверином даже голосе, Митал послышалась угроза – она затрепыхалась на полу, но встать так и не сумела. Прохрипела почти что беззвучно: - Прочь… Или я… Я… Фен`Харел снова обернул Морду, но даже не взглянул на нее. Глаза его косились то на Эльгархана, то на Элювиан, но ноздри смотрели прямо на Митал. Хоук ей не завидовала, она была уверена, что Великая Защитница чувствует пристальный взгляд из трепещущих черных отверстий. - Отстань, - небрежно сказал Ужасный Волк, - Ты меня даже не боишься. Ты пахнешь жизнью и сильно отчаянием. Но не страхом. Он прошелся по залу и взял Джуна огромной своей пастью. Хоук не видела деталей, для Хоук Джун был всего лишь неясным фигуристым облаком, но Митал и Эльгархан видели его по-своему, видели его как себя, и встрепенулись, и бросились к волку, решив, что тот вздумал перекусить еще живого Джуна пополам. Фен`Харел, не обращая на них внимания, извернулся и осторожно уложил его себе на спину. Джун даже недовольно мыкнул в беспамятстве, почувствовав под носом щекотную волчью шерсть. Эльгархан и Митал остановились, ошеломленные и не знающие как на это на все реагировать. - Ну, вы шевелитесь что ли… - сказал Ужасный Волк, подойдя теперь к Андруил, мордой ткнувшись ей в бок и перевернув ее со спины на живот. – Помогите трем своим раненым, поднимите их ко мне на спину. Вы же хотите, чтобы они на спине у меня поехали, а не в желудке? - Поехали… куда? – недоверчиво спросил Эльгархан, проверяя свою единственную догадку. И она оказалась верна. - Я через зеркало пойду. Вы тоже. Ноги у вас вроде бы ходят. - Ты нас в бездну заманиваешь, чудовище? – сощурилась Защитница. – Что, так хочется нас убить? - В этом случае было бы благоразумнее оставить вас на растерзание забытым. Но я подумал, вдруг вам захочется сберечь жалкие остатки своего великого Народа и остаться в живых. - Ты… ты помогаешь нам? Фен`Харел не ответил: в зубах он держал Андруил. Снова изловчился и перекинул ее себе на спину, уложил рядом с Джуном. - Зачем? – Митал сделала шаг вперед так осторожно, будто боялась, что волк вдруг убежит диким пугливым зверенышем. – Ты же из забытых. Ты должен быть обезумевшим. Ты должен нас ненавидеть. Почему помогаешь? - Будете ли вы меня слушать, если я скажу, что и они, и я – это ваш Народ тоже? Поверите ли мне, если я скажу, что был магом и однажды разгадал секрет Элювиана? И что Первый Рука Великого Лидера изгнал меня тогда вместе со всеми магами, испугавшись нашей силы, которая даже двери между мирами открывать в состоянии… Я сохранил свой рассудок только благодаря тому, что потерял свое обличие. Я волк, видите? Я волк, который знает тайну Элювиана. Мы можем уйти через него. И не погибнуть. Он помолчал немного, погоняв пыль хвостом, и добавил: - На всякий случай знайте, что я вас не предам. Мне ведомо как это неприятно. В нос волку ударил запах сочувствия и доверия. Это было неожиданно для него, и он задышал глубоко и жадно. Эльгархану хотелось ему верить, хотелось знать, что они вместе с Митал окажутся и заживут в мире, где нет ни угнетения, ни забытых… Вместе с Митал… Митал как-то неопределенно кивнула и пошла вперед: - Эльгархан, позаботься о них, помоги Фен`Харелу подготовится к… походу через Элювиан. Я найду выживших. - Куда? – протянул первый забытый, клацнув зубами у самого ее уха. – Разве не понимаешь ты, что только вы пятеро в живых и остались? - Пятеро?! Только пятеро?.. - А может стать меньше, если мы не поторопимся. … Когда едва пришедшую в себя и ничего не понимающую, точно в бреду, Силейз усадили на волчью спину, а волчье дыхание оживило Элювиан и красно-зеркальная поверхность его превратилась в жидко-тягучую, Великая Защитница обернулась и обвела взглядом стены чертога. Чертог – сердце ядра. Ядро – сердце Оплота. Оплот – сердце Обитаемого Мира… Её Мира. Её Дома. Она так старалась его защитить. Она… так старалась… От чужого мира и чужого дома ее отделял только красный занавес Элювиана. Великая Защитница сделала шаг вперед. И все померкло. … Они увязли в новом мире, как муравьи в меде. Им пришлось учиться дышать новым воздухом, слышать новые звуки, новые запахи… Но они выжили и день ото дня выживали снова и снова. Однажды Андруил увидела в лесу зайца. В их покинутом мире тоже водились зайцы, и оттого спасенные воспряли духом и одновременно испугались: вдруг на земле этой живет Народ, схожий с пришедшими? Вдруг они здесь не одни?.. За многие месяцы им не встретилось ни одного разумного существа. Они были одни, и они были хозяева… Они научились жить в новом мире и на смену страху и терзаниям наконец пришла эйфория освобождения. Но стоило ли это того? Жизни многих взамен на свободу пятерых. - Скажи, Рука Великого Лидера над нами еще есть? Ты чувствуешь здесь его волю? – спросила Митал у Эльгархана, когда они лежали рядом на траве и смотрели, как с неба падает вода. Это было удивительно: в новом мире воду не нужно было выжимать из растений или искать ее в земле, она лилась прямо в руки, прямо с неба. - Нет, - сказал Эльгархан твердо. – Здесь есть только мы и только наша воля. Мы вольны делать что хотим, жить как хотим. Любить кого хотим… Хоук опустилась на траву недалеко от неясных лежачих фигур. Она отчетливо видела каждую травинку, чувствовала каждую каплю дождя на лице, но Творцов так и не могла разглядеть. Но зато она слушала, и ей казалось, что она становится невольной свидетельницей чего-то сокровенного, чего-то маленького, но блестящего, как дождевая капля на подушечке пальца. - Митал… - сказал Эльгархан, глядя на небо и щурясь: дождь лез в глаза. – Здесь есть только мы… Митал лежала рядом и молчала. - Нас только пятеро. И больше никого. Мы должны сохранить наш Народ. Понимаешь?.. Митал все понимала и молчала еще громче. - Мы оба маги. Только мы с тобой. Мы должны сохранить этот дар. Согласна?.. Митал была полностью согласна. И согласие это было немое и рыхлое, как земля, принимающая дождевые капли. - Я не могу от тебя ничего требовать. Я не хочу от тебя ничего требовать, я знаю, что ты меня никогда не простишь… Митал молчала. - Скажи, ты любила того диковатого, который командовал в чертоге? Она любила. Она любила его точно так, как это было ей позволено. Немо. Тайно. Она отдавалась своему долгу Защитницы, она старалась защитить свой Народ – некогда было любить. - Если бы у меня было время, я бы тебя у него отбил, - сказал Эльгархан. Митал безрадостно хмыкнула: - Но у тебя не было времени. Ты писал свои мстительные письма. - А ты служила Кулаку. У нас обоих не было времени. У нас обоих не было жизни. Дождь. Вода с неба. Удивительная вода. Жизнь… - Теперь она у нас есть, - прошептал Эльгархан. – И мы должны ее сохранить. Мы должны ее… передать. Понимаешь, Митал?.. Он слепо перебирал пальцами колючие травинки, надеясь на чудо, и чудо случилось. Митал приподнялась и поцеловала его влажные губы. Темнота накатила как-то лениво, но быстро. И в наступившей этой темноте слышно было, как разбиваются о чью-то кожу дождевые капли. … А когда тьма спала, Хоук ослепла. И это было так резко и больно, что она, зажмурила глаза и с силой прижимала к ним запястья, растопырив скрюченные от внезапной боли пальцы. Она, кажется, даже кричала. Ее как будто взяли и поднесли к самому солнцу, взяли и посадили в котел с расплавленным золотом. Она с трудом взяла себя в руки. Спохватилась, осознав, что выронила из рук книгу и едва нашла ее на ощупь. Вернула себе Морана. «Терпи! Теперь только терпи! – и Хоук захотелось бросить фолиант обратно под ноги: спасибо, Моран, посочувствовал. – Кто же знал, что твое восприятие Золотого Града… вот такое вот?» - Я же умру сейчас! «Не умрешь. Пока я с тобой, ты не умрешь». - Моран! «Терпи. Еще немного. Они почти добрались». И единственные, кого она смогла увидеть в этом убийственном торжестве света, были фигуры Творцов. Их тоже скрючивало и ослепляло, но они шли вперед упрямо, как ползут замершие ночные насекомые к лампаде. «Это тот самый момент, когда Творцы нашли Золотой Град и Исток. Иди за ними». - Я не могу! «Иди вслед за ними!» - Я… «Давай, Хоук!» И она пошла. И шла до тех пор, пока в лицо не ударило что-то стократ горячее и ярче. И пока все не померкло… … - Вот и всё. А ты «умру, умру». Напугала меня до смерти. Хоук распахнула глаза и не увидела ничего. Вокруг, насколько хватало ее взгляда, стелилась темная глубина. Или, наоборот, высота такая, что даже свет до нее не дотягивается? Хоук…стояла, наверное. Или лежала? Возможно, сидела? В пустоте и не поймешь вот так сразу… - Как ты себя чувствуешь? - Я не пойму, - честно сказала Хоук. - Я сижу или лежу? - Ты стоишь. А голос собеседника был странный. Ни молодой, ни старый. Ни детский, ни взрослый. - Кто ты? - Я Хранитель Истока. Я Уртемиэль. Такое у меня самоназвание. - Поющий Дракон… Спиной она почувствовала теплое дыхание. Когтистые лапы умудрились скрежетнуть по пустоте. Он здесь… Он рядом… И стоит только обернуться… - Не надо, - сказал Уртемиэль. – Не смотри на меня, пожалуйста. - Ты что же, стесняешься? - Нет, - кто-то за спиной, кажется, усмехнулся. – Просто… Для тебя… я хочу остаться Мораном. И останусь. Просто… мне нужно время. Чтобы принять себя. И снова по спине – от первого позвонка на шее и вниз – прокатилось дыхание - очень теплое и очень близкое. В один из моментов полной тишины Хоук вдруг услышала, как переливаются чешуйки на драконьих крыльях. Невыносимо хотелось обернуться. - Подожди. Совсем чуть-чуть, ладно?.. Отдохни пока. Ты такое дело сделала… - Споешь мне? И для Уртемиэля просьба Хоук была столь неожиданна, что Древний Дракон растерялся. Взволнованно метнулся хвост. Хоук это тоже услышала и улыбнулась уголком губ. А потом он все-таки запел… Голос у него был ни молодой, ни старый. Ни детский, ни взрослый, но бархатный и закатный. И от этого глубокого голоса шевелились волосы на голове. Он пел, а Хоук видела себя ветром, играющим лотерингскими мельницами, ветром в Фенрисовых волосах, ветром в драконьих крыльях, и не понимала, бред ли это – или его прощальный подарок. Он пел и голос его все куда-то скатывался, становился тоньше, таял… И стал совсем детским, совсем привычным. А потом ее обняли. На животе сплелись тонкие детские руки. Моран прижался лбом к ее спине и прошептал человеческие, Морановые слова: - Спасибо… Спасибо… Хоук счастливо улыбнулась. И, закрыв лицо ладонями, разрыдалась от чувства избавления и осознания близкого и полнейшего расставания. Она наконец-то призналась себе, что этот мальчик, кем бы он ни был, стал ее собственной частью. Частью ее сердца, ее разума и ее души. Моран обнял ее крепче. Теперь он ее ждал и готов был ждать долго. До тех самых пор, пока она его не отпустит, пока не вспомнит как это – жить без него. … - Значит, я просто беру тебя за руку и… - И дальше я сам. Хоук суетливо и как-то потерянно закивала. Она всегда была сдержана, она всегда думала, что может контролировать свои эмоции, но это… Это было как нарыв… Никогда бы Хоук не подумала, что это так сложно – останавливать собственные слезы. Может быть, в материальном мире все было бы не так, но здесь, в Тени, где эмоции и есть сама материя… - Знаешь, как бы это ни прозвучало, но я счастлив, что стал причиной твоих переживаний, - вполголоса сказал Моран. – Хоук, ты такой человек… Такой… Я за всю свою жизнь не встречал подобных. Этот мир поистине полнится чудесами. - Да уж, - усмехнулась Хоук. - Для полного набора нужно, чтобы сам Создатель стал человеком и ходил бы среди людей. И мальчик с душой Древнего Бога выразительно посмотрел на нее снизу вверх: - Чтобы ходить среди людей, не обязательно быть человеком. … - Нам пора, - улыбнулся Моран и взял Хоук за руку. - Пора, - скомандовал Себастьян наемникам и ногой выбил дверь, ведущую из подземных ходов во дворец. - Пора. - глухо сказал Аришок, сойдя с корабля и почувствовав под ногами недрогнувший камень Минратоса. - Пора! – грянул Король Алистер, и войска его ринулись в бой. - Пора… - проронила Джанека и начала ритуал Пробуждения.