Обрывки

Чимин засиживается в тренировочном зале до закрытия уже четвертый день подряд — Хосок, заботливый, звонит, спрашивает, волнуется, но Чимину наплевать. Он сбрасывает вызов, пишет СМС, что скоро будет и выключает телефон. Плевать. У Чимина обида всепоглощающая изнутри ест, впивается грязными когтями в легкие и сердце, скребет по ребрам и грызет, грызет. И тошно, что все внутренности выплюнуть хочется — он ведь обижаться вовсе не должен, не на что, Юнги ему ведь ничего не обещал. Чимин просто лох — напридумывал себе, нафантазировал радугу через всю жизнь, розовый дождь из сердечек и вечное лето, а то всего лишь очередная черная полоса — очки просто кривые попались. Только от осознания глупости боль становится еще сильнее. Чимин вообще очень глупый, он сам убеждается в этом примерно раз шестисотый за эти четыре дня — Юнги его больше не видит. Он не отрицает его существование, не делает вид, что Чимина не существует, разговаривает наравне со всеми и даже улыбается, растягивая тонкие розовые губы. И это вовсе не вынужденная улыбка. Но все же Чимина он больше не видит, а он стоит рядом и дышит, весь такой живой — прикоснись и сгорит, только вряд ли Юнги боится, что Чимин превратится в пепел. Все намного проще — Чимин просто стал не нужен, это как операционка на компе, работает отлично — ею пользуются, начинает выебываться, появляются закидоны — её меняют. Чимин в этом убеждается, когда, открывая дверь в общежитие, встречает Юнги. Юнги его не видит. Чимин стоит в проходе как вкопанный и, наверное, выглядит как сумасшедший со взъерошенными, мокрыми волосами, одним кроссовком в руке, черными синяками под глазами и в помятой, будто из нее гофре делали, ветровке. Юнги кивает ему в приветствие как ни в чем не бывало, поправляет синий тэхёнов пиджак и обувается — Чимин смотрит. Затем подходит к нему вплотную, кладет ладонь Чимину на грудь, улыбается и: — Пропусти, мелкий. У тебя глаза уставшие, пойди, отоспись, а-то выглядишь ужасно. Тепло из груди исчезает, а за спиной щелкают двери лифта, Чимин моргает пару раз, смотря перед собой, и только когда лифт опускается этажа на четыре вниз, он понимает, что Юнги рядом больше не стоит. — О, Чимка пришел. Вы как по расписанию — хён ушел на охоту, ты — пришел. Ванна свободна. — Что? — А? Ванна свободна, говорю. — Чонгук, куда Юнги-хён ушел? — На охоту. Ну, отдохнуть, развлечься там. Чимин не помнит, как он обувался, как летел по ступенькам вниз, только пролеты, пролеты, а потом пустой лифт и такой же холл. В ушах звенит, глаза слезятся, и все как в тумане, сердце стучит как бешеное и Чимина начинает колотить. Входная дверь открывается, и он бросается к ней, чуть ли не сбивает с ног вошедшую дамочку и выбегает, оставив её открытой. Юнги смотрит ошарашенно и испуганно, когда Чимин хватает его за плечи и разворачивает. Он дышит глубоко, раскрыв рот, пытаясь перевести дыхание, а Юнги смотрит на него и молчит. Юнги смотрит на Чимина. Возле них останавливается желтое такси, он дергает плечами, пытаясь вырваться, а Чимин сжимает пальцами еще сильней — Юнги заметно кривится — больно. — Вы едете? — Да. — Нет. Никто не едет. Мы не вызывали такси. — Но у меня заказ... — Нам не нужно такси, езжайте. Таксист смотрит недоуменно, говорит что-то о вызове и об оплате, а когда Чимин дергает Юнги за руку и тянет за собой — разворачивается и уезжает. — Ты вообще охренел? Отпусти, мне больно! А Чимин разворачивается, смотрит затравленно, и Юнги замолкает. В горле комом стоит вся та обида и злость, все то, от чего дышать становится невыносимо тяжело. — Спи со мной. Не люби, не смотри, не разговаривай, но не уходи к ним. Спи со мной. Юнги сглатывает.