Танцуй без музыки

Max Richter – On The Nature of Daylight

Мысли-змеи путаются клубком в голове от резкой потери реальности — Солдат осматривается по сторонам и стискивает руки в кулаки. Страх стучит в подкорке мозга, трепещет под мускулами и бьёт в область виска. Прочь! Прочь! Прочь! И хочется подчиниться первому порыву разношёрстных эмоций, но Зимний ломает самого себя, делая шаг в неизвестность, чувствуя, как грудь стискивает от едкого дыма, коим окутаны алые стены вокруг. «У тебя получится, Джеймс». Голос Профессора Икс слышен в голове так же отчетливо, как и собственные мысли, и это даёт силы, буквально достаёт из лап липкого ощущения безысходности. У Джеймса нет другого выхода, и он это ясно понимает, ступая на скользкую дорогу прошлого, мечущегося в огне его памяти. «Я иду». Каждый шаг — попытка найти себя. Каждый сраный шаг — желание сломать грань между своей расколотой личностью. Деление на «до» и «после» настолько осточертело, что жить в этом ещё хоть один день не представляется возможным. Раньше он мог лгать себе, но сейчас ком этой лжи перекрывает лёгкие смогом и не даёт дышать. Жить так дальше просто-напросто нельзя. Сковывающий нутро страх дрожит от странной решимости хозяина и бьётся в сердце пуще прежнего. Но Джеймсу теперь плевать. Потому что музыка за дверью становится громче. Она зовёт его дрожащей плачущей скрипкой, кричит зимней пургой под рёбрами и воспламеняет душу. Откуда взялась и как поселилась здесь? Как у куска льда за пазухой может быть это — нежное, трепетное, до боли родное? Ответов у Барнса нет, но он готов с ними столкнуться лицом к лицу. Здесь и сейчас. Не с мольбами пощады, сокрытыми другими дверьми, не с последним криком Стива в зимнюю бездну, не с кровавыми разводами, а только с музыкой, живущей вопреки всему. Она прекрасна. И она его ждёт уже давно. Джеймс замирает перед дверью и прислушивается. Опасения, страхи и желания сплетаются в единое целое, и избавиться от этого калейдоскопа безумия в голове можно лишь одним способом. «Открой её, мой друг». Барнс медленно опускает руку в карман куртки, уже зная, что обнаружит там. Простой железный ключ входит в замочную скважину. Один оборот, и в груди замирает. Огонь за спиной меркнет. Огонь за спиной не имеет значения. Дым отступает, и можно дышать дальше, но только у Зимнего ни черта не выходит, потому что в комнате, замершей в прошлом веке, танцует она. Среди потрёпанных от ударов груш, среди матов, обдёрнутых коричневой искусственной кожей, среди застоявшегося запаха пыли и пота Наташа танцует, будто это не чёртов тренировочный зал, а сцена Большого театра. В голову вихрем возвращается Советский Союз, пятидесятые годы прошлого столетия, продрогшая от морозов и тлеющая от палящего солнца Москва, Красная Комната и Наташа Романова, уроженка Сталинграда, будущая Чёрная Вдова. Воспоминания шрапнелью врезаются в грудь и уносят на пятьдесят осеней назад. Туда, где Зимний Солдат, вопреки приказу, был счастлив. — Джеймс? — с её губ срывается его имя, вихрем влетая в сердце, заставляя его сжаться в ничтожный комок. «Сколько лет, Наташа. Сколько чёртовых лет...» Завязанные в пучок рыжие волосы, которые Джеймс так любил перебирать в пальцах, сияют от полуденного солнца. Ещё не Романофф впивается наивным взглядом в него, и Зимний слышит, как внутри обрываются холодные скалы. В них была закована она, но теперь Наташа здесь, рядом, в пяти метрах, растрёпанная, чуть испуганная, но с улыбкой на губах. Для него одного. — Это я, Наталья. Я пришёл, — хрипит Джеймс в ответ, не слыша себя, не чувствуя земли под ногами. Не веря, что всё тепло, радость и счастье, которые он сейчас ощущает, столько лет были спрятаны в нём самом, под пластами обнулений, чужих криков и смерти. Он не верит, что любить так, как любит он сейчас, возможно. — Ты задержался, — с тихой грустью констатирует она, и Зимний, наконец, делает шаг, захлопывая за собой дверь. «Ты не представляешь насколько». — Прости, — Барнс кусает губы и смотрит на девчонку, которая украла его сердце и душу. Смотрит на женщину, которой бы все ночи, все дни, всю жизнь, если бы не проклятая ГИДРА, отнявшая его у неё так резко, что и оглянуться не успел, как Романовой в его голове не стало. Изолированная пустота три на три, и он один, без права на существование, без права на что-либо, кроме убийств и запаха въевшейся под кожу крови. — Я ждала так долго, — упущенное время растворяется в её объятиях. Зимний прижимает худое тело к груди и рассеянно целует запутанные волосы цвета перезрелой ржи. Наташа пахнет ночами без сна; Наташа соткана из рассветного тумана; она — мерцание последней звезды на небосводе уставшей Москвы; она — мимолетный поцелуй и потерянное на дороге лжи счастье; она всё, что у него было. Она то, что у него теперь есть. У Баки Барнса, сорвавшегося в пропасть, был лучший друг, вечеринки под джаз, война за справедливость и сердце, которое пустовало. У Зимнего Солдата не было ни черта, кроме сердца, которое познало, что значит любить по-настоящему. И сейчас, обнимая Романову за хрупкие плечи, Джеймс понимает, что стал собой. Единым целым, а не раздробленной надвое частью чего-то и живого и мёртвого одновременно. Он и Баки, дающий подзатыльники Стиву, он и сержант Барнс, исполняющий приказы своего Капитана, он и Джеймс, целующий запястья любимой женщины в полутьме, и Зимний Солдат, убивающий по указке ГИДРы любых неугодных. Он тот, кто прожил несколько жизней и смог выжить, будучи испепелённым до тла изнутри. — В последний раз, Наталья. Теперь я здесь, с тобой, — он целует её полуулыбку и бесконечно долго смотрит в глаза, утопая в них, желая утонуть. И кажется, что для счастья ей ничего кроме этого и не нужно. — Я знала, что ты найдёшь меня, — шёпотом обжигает шею и пленит руками руки — вдруг уйдёт, вдруг всё-таки отпустит. «Больше никогда, Наталья». — Я прервал твой танец, — Джеймс прячет за ухо выбившуюся рыжую прядь волос, надеясь, что голос не предаст и не дрогнет, — продолжай, прошу. Я так давно не видел, как ты танцуешь. Словно дымка, она исчезает из кольца его рук и оказывается посреди комнаты, замирая в ожидании. Потрясающе красивая, окутанная светом, она медленно опускает руки вниз для того, чтобы расправить их, как крылья для полёта. И Наташа танцует, вновь забываясь в вихре своих движений, вновь заставляя Барнса отдать ей свое сердце без остатка. В ней отражение пережитых им лет — она падает оземь; в ней отражение его любви — Наташа встаёт и делает арабеск, взглядом смотря куда-то вдаль, в их общее прошлое; в ней отражение его жизни — нескончаемые па, падения, взлёты и снова падения. Она будто безумна, что и завораживает: так не танцуют, так могут только жить. И боже, если бы Джеймс мог, он бы подарил ей каждую сцену этого мира, навсегда лишив того, что она прошла не по собственной воле. «Если бы я только мог...» Наташа останавливается и смотрит на Джеймса так, что он понимает: она слышит его мысли, каждую из них. Он берёт протянутую ладонь в свои руки и, будто опомнившись ото сна, смотрит вокруг себя, задавая свой главный вопрос: — Что эта за музыка, Наташа? Она приподнимает уголки губ и, медля, отвечает, поднимая взгляд к потолку: — Та, что идёт от сердца. Всё исчезает, но в груди, словно клеймо, отпечатывается её улыбка. Страха больше нет.

***

Зимний делает глубокий вдох и открывает глаза, пытаясь сфокусироваться и прийти в себя. Спустя несколько секунд, он, наконец, различает перед собой Профессора, который безотрывно смотрит на него. — С возвращением, — Джеймс рассеянно кивает в ответ, чувствуя влагу на лице. Тыльной стороной ладони вытирает слёзы и пытается выровнять дыхание, привыкнуть к белым стенам, которые теперь знаменуются очищением, а не безысходностью. Чарльз по-отцовски кладёт руку на плечо и добавляет: — Ты справился, мой друг. Привыкнуть к тому, что Наташи нет рядом, катастрофически сложно, но Барнс понимает, что она всё равно есть. Под чёртовыми капельницами, без сознания, но есть, а значит, что ничто не потеряно. Он понимает это с такой чёткостью, что кажется, ещё чуть-чуть и придёт какое-то высшее знание и откроет ему тайны мироздания. — Я вспомнил, — стакан с водой подрагивает в руке, но это такая мелочь по сравнению с тем, что ему пришлось пережить за этот день, что Баки просто не обращает внимания на дрожь, которая его пробивает. — Спасибо, Профессор. За всё. — Это меньшее, что я мог сделать, — задумчиво упирается взглядом в Бастиона за стеклом, чуть поджимая губы. — Со временем ты обретёшь себя и покой, а сейчас делай то, что должен. Иди к ней. Свинец отливает от ног, заставляя подняться. Ему кажется, что он успел умереть и возродиться, пока пребывал на гранях двух миров. И, наверно, так и есть, потому что по телу разливается негой легкость, а мысли в голове становятся яснее. На вопросительный взгляд Барнса Профессор с улыбкой откликается: — Я справлюсь один, не беспокойся. — Ладно, — соглашается Барнс и идёт к выходу, слыша в своей голове голос человека, которого по праву может называть другом: «Красивая музыка, Джеймс». «Это её заслуга, Чарльз». Свою тайну они запечатывают за улыбкой, ставя на ней гриф «секретно».

***

В одном из десятков похожих друг на друга магазинов Джеймс находит то, что искал пару часов кряду. Бледно-розовые пуанты с пастельными лентами он приносит в палату Наташи, оставляя подарок на прикроватной тумбе. Осторожно проводит рукой по бледному лицу и, наклоняясь, целует её в висок, уже зная, что ни Клинт, ни кто-либо другой не займет кресло в эту ночь. Теперь он имеет право, а главное, причину остаться. Как Наташа ждала его с затяжной войны, так и он готов ждать её с боя, который она ведёт, чтобы вернуться обратно. А в то, что она вернётся, он, без сомнения, верит. Для таких, как они, смерть слишком простое задание.