Наставник для Бога

Эвелин облегченно вздохнула, поняв, что Локи не собирается к ней приставать, и расслабила пальцы, сжатые в кулак. А ведь уже так давно хочется врезать кому-нибудь, но все не представлялось случая. А тут такой повод пропадает. Женщина медленно опустила руки и, взяв с кровати серую домашнюю футболку, натянула её на себя. Казалось, её совсем не смущает тот факт, что она стоит голая спиной к незнакомому мужчине. — Ну так вперед, иди и грей. А я спать хочу, — зевнула женщина, просовывая голову, а затем и руки в одежду. Она наклонилась, стянула с широких бедер платье, которые тут же закрыла длинная футболка и, подойдя к шкафу, вытянула оттуда розовые шорты в цветочек. Лафейсон насмешливо поднял бровь. Ему. Самому. Греть себе еду? Что за вопиющая несправедливость? Он — Бог, а она — жалкая смертная. Да раньше они пикнуть боялись — поклонялись Богам, приносили жертвы, взывали с мольбами. А сейчас что? Заставляют готовить самого. Возмутительно! — Ты что, издеваешься? — усмехнувшись, спросил Трикстер. Момент, когда женщина надевала шорты, он не пропустил, с интересом заметив черное кружевное белье. Что ни говори, а нижнее белье Эвелин любила. У нее не было столько паршивых платьев и ужасных свитеров, сколько было различного сексуального белья, которое содержалось в строгой чистоте и порядке — комплект к комплекту, чулки к чулкам. Все это он видел, когда Алиша, словно армия татаро-монголов, совершала масштабные набеги на несчастный шкаф женщины. Оттуда выволакивалось все, что нравилось малышке и непременно надевалось. Потом следовали получасовые рассматривания перед зеркалом, перемазанное косметикой лицо и кривой маникюр, нанесенный не только на маленькие ногтики, но и на ковер, и на пол, и даже на шторы. Правда, зачем бедной женщине столько предметов интимного гардероба он решительно не понимал, списав все на глупые женские заморочки. — Нет. Это ты издеваешься. Я устала и хочу спать, — Эвелин взбила подушку и, стянув покрывало, легла в постель, — Спокойной ночи. Она точно шутит. Не может же быть такого, чтобы она оставила его голодным! Она сейчас встанет и сделает ему еду. Только вот почему вместо этого, её голова начала клониться в сторону, а дыхание замедлилось, становясь все ровнее и глубже. «Эй-эй, нет! А как же я?!» — Локи возмущенно подошел к кровати и прилег на краешек, совсем рядом с Эвелин, почти касаясь своей закованной в кожаные доспехи грудью её тела, завернутого в одеяло. — Ты в курсе, что я вообще-то Бог? — с претензией возразил Лафейсон. Эвелин страдальчески застонала и закрыла лицо руками: — Иди к черту, Бог. — Женщина! Когда я верну свою силу, ты поплатишься за это, — с угрозой произнес царевич, облокотившись на одну руку и внимательно разглядывая Эвелин, которая отодвинулась от него подальше и положила себе подушку на лицо, пытаясь закрыться от Асгардского гостя. — Вот когда вернешь, тогда и поплачусь, а сейчас не мешай мне спать, — уже с недовольством произнесла Эвелин, отворачиваясь от Трикстера на другой бок. Локи в ответ лишь промолчал и перевернулся на спину. Его живот предательски заурчал, вогнав в краску своего царского хозяина. Эвелин измученно застонала и, сбросив с себя одеяло, встала с кровати: — О, ну ладно, — женщина вяло поплелась на кухню, по пути споткнувшись и потеряв один мягкий розовый тапочек. Прямо как Алиша. Вот уж кто любит терять тапки по всему дому. Лафейсон с удивлением поднялся с кровати и с королевским величием проследовал за Эвелин. Она нашарила рукой выключатель и на кухне зажглась одинокая лампочка, ярко освещающая небольшое помещение, состоящее из прямоугольного стола, плиты, раковины, расклеенного всякими бумажками и цветочными магнитиками холодильника и нескольких деревянных шкафчиков, где хранилась вся кухонная утварь. Женщина достала из холодильника кастрюлю с куриным супом и, зевая, перелила его в тарелку. Локи опустился на стул и с прямой спиной, словно царь на трапезе, ожидал, когда ему подадут еду. Эвелин поставила тарелку в микроволновку, прокрутила колесико на 1 минуту и устало прижалась лбом к холодильнику. Она запустила одну руку в волосы, потеребила их, зевнула еще раз и закрыла глаза. Повисла тяжелая давящая тишина, где звук разогреваемой еды был настолько громким, что казалось, раздавался на всю округу. Эвелин снова зевнула, почесала поясницу и тяжело вздохнула. Глаза слипались, все тело ныло, отчаянно требуя отдыха. Так почему бы не плюнуть на этого наглого тощего засранца и не лечь спать? Настойчивое пиканье оповестило молодых людей о том, что прошла ровно одна минута и еда готова к употреблению. Эвелин резко открыла глаза, чуть покачнувшись от темных кругов, замелькавших в сознании, достала тарелку и успешно доставила её к столу, водрузив перед мужчиной. — Приятного аппетита, — Эвелин со вздохом присела на соседний стул и положила перед гостем ложку и кусочек хлеба. Лафейсон благодарно взглянул на женщину, кивнул, и принялся за трапезу. Хоть она и состояла всего лишь из наспех разогретого куриного супа. Принц с присущим ему аристократизмом и сдержанностью медленно поглощал еду, делая это весьма искусно и красиво. — Ты как будто в ресторане, — усмехнулась Эвелин, наблюдая за чарующими манерами Асгардсого Бога. Она сложила на столе руки и положила на них голову, искоса глядя на Лафейсона. Её длинные темные пряди орехового цвета съехали на другую сторону, открывая царевичу её улыбающееся лицо. — Меня приучили к манерам с детства, — с холодной сдержанностью произнес принц. Эвелин вскинула голову и положила её на подставленную ладонь: — Слушай, научи меня как, а? А то Алиша сначала размажет всю кашу по тарелке, часть уронит на пол, часть на платье, поковыряет ложкой, поест, а все остальное так и остается на тарелке. Сил уже нет никаких! Ну не могу заставить её есть аккуратно, -вздохнула женщина, беря с небольшой тарелочки в центре стола маленький крекер и откусывая кусочек. Уголки губ Лафейсона поползли вверх. Да, он знает как Алиша ест манную кашу, и каких усилий стоит Эвелин накормить непослушную малышку. Локи улыбнулся своим мыслям и низким голосом проговорил: — Моя мать говорила, что настоящий принц сидит всегда с ровной спиной, и принимает пищу легко и величественно, как и подобает будущему царю… -Ох… Алиша хочет стать балериной. Я ей сто раз говорила, что все балерины утончены и прекрасны, они даже круче, чем принцессы, — крекер сломался и упал Эвелин на колени. — Ох, черт, — женщина сердито собрала крошки с розовых шортиков и незамедлительно отправила их в рот. Локи осуждающе покачал головой, но ничего не сказал. Да и стоит ли говорить о том, что если хочешь приучить ребенка к аккуратности и порядку, то нужно подавать ему пример своими поступками? А эта женщина просто ходячая катастрофа: там что-то уронит, там что-то ляпнет, недавно вот сломала ложку, которой мешала тесто и даже не заметила этого. Бедная Алиша сначала подумала, что у нее зубы крошатся, и только увидев длинную металлическую ручку, торчащую из куска шарлотки, вытащила её и облегченно вздохнула, с укором взглянув на мать. — Я знаю, — усмехнулся Лафейсон, — Алиша довольно часто надевала твою одежду и крутилась перед зеркалом. То ли она танцевала, то ли просто кривлялась, — я так и не понял. Эвелин засмеялась. В её глазах заплясали веселые озорные искорки. Такой живой взгляд он видел лишь однажды, — когда она была пьяна, распивая виски с его братом. Локи тогда подумал, что ей просто нравится Тор, но сейчас, получается и он ей нравится? Или она всегда становится такой веселой, когда разговаривает с людьми? — Она танцевала. Однажды она увидела Лебединое Озеро по телевизору и просто влюбилась в балет. Я помню, она еще тогда воскликнула: « Мама, смотри! Я хочу также как эти тетечки в белых перышках!» — Эвелин активно жестикулировала руками, изображая восторг Алиши в тот момент, — под перышками она подразумевала балетную пачку. С тех пор я потихоньку учу её некоторым движениям. Вот она и тренируется перед зеркалом, когда меня нет. Видимо, порадовать хочет, — широко улыбнулась женщина и тут же зевнула, закрыв рот рукой. — А почему бы тебе не отдать её в балетную школу? — Локи доел суп и отодвинул пустую тарелку от себя. Эвелин потянулась к ней и встала. Царевич поблагодарил её за ужин и галантно промокнул губы салфеткой. — Ты что не видишь, в каких условиях мы живем? — усмехнулась Эвелин, протирая напенившейся губкой тарелку и подставляя её под горячую струю воды, — Мне бы на обычную школу ей насобирать, что уж говорить о балете… Пока я сама её могу обучать. — А ты занималась балетом? — с интересом спросил Лафейсон. Помнится, на стене в её комнате он видел фотографии с бальных танцев. Женщина протерла тарелку полотенцем, открыла дверцы шкафчика и сунула её в лоток к остальной посуде. — Да, еще в детстве. Потом начала заниматься бальными танцами… А потом — как-то не сложилось… Вот… — женщина тяжело вздохнула, явно чего-то недоговаривая. Она откинула волосы назад и, отвлекшись от тяжелых мыслей, слабо улыбнулась. Её клонило в сон все сильнее. — Чаю? — Не откажусь, — мягко кивнул Локи. Он внимательно наблюдал, как Эвелин, встав на цыпочки и красиво выгнувшись в спине, достает с верхней полки две чашечки. Её стройные спортивные ноги напряглись, вычерчивая каждую мышцу на широких женственных бедрах. А тонкие красивые лодыжки, которые стали еще тоньше, стоило ей подняться на цыпочки, окончательно приковали взгляд Лафейсона к себе. Вообще, женщин с такими ногами зачастую сравнивают с породистыми лошадьми. Безусловно, есть некое сходство между этой легкой величественной поступью и плавными изгибами сильных ног. — И почему ты бросила танцы? — этот вопрос застал Эвелин врасплох. Женщина наклонила голову. Съехавшие вперед длинные мускатные волосы полностью закрыли её лицо. — Я не… — она качнула головой, — Ну вот так иногда в жизни бывает. Не получилось у меня сделать карьеру танцовщицы. Сама виновата. В её голосе звучала глубокая печаль. Локи с ужасом осознал, что…сочувствует ей? — Тебе с сахаром или нет? — прячась за вежливой улыбкой, спросила Эвелин. — Три чайных ложки. — А тортик будешь? Вчера с работы принесла, отмечали день рождения одной…официантки. Надо доесть, а то жалко будет, если испортится, — внимательно оглядывая полупустые полки холодильника, поинтересовалась Эвелин. Локи усмехнулся. Неужели эта женщина читает его мысли? Только он подумал, что не мешало бы съесть чего-нибудь сладкого. — Хорошо, — коротко кивнул принц. Почему эта женщина часто запинается в своих словах? Останавливается, будто боится сболтнуть лишнего? Что за секреты она скрывает? Будто это что-то страшное. Смешно. Глупо и просто смешно. Почему-то эти мысли вызвали неприятные ощущения в области сердца. Эвелин поставила перед ним ароматный черный чай и подвинула плоскую тарелку с аккуратно отрезанным куском торта. Сама же женщина села напротив, грея пальцы о теплые бока белой в красный цветочек кружечки. Лафейсон взял маленькую десертную ложечку и с удивлением взглянул на женщину: — А ты не будешь? Эвелин улыбнулась: — К сожалению, нет. Слежу за фигурой, — пояснила она, аккуратно отпивая горячую жидкость, вытянув губы трубочкой. Лафейсон невольно сглотнул, представив, что эти губы неплохо бы смотрелись на его.так, стоп. Сейчас эти мысли ни к чему. Ну её к черту, эту Эвелин… Она даже не пытается соблазнить его, наоборот, постоянно зевает, чешет голову, потирает не накрашенные уставшие глаза, расслабленно сидит в широкой бесформенной серой футболке, и все равно есть в ней что-то такое влекущее. Как будто она привлекает внимание помимо своей воли. Да и некоторые жесты, выработанные годами и вошедшие в привычку, уже невозможно спрятать за повседневностью. Словно она часто пользовалась ими и уже не замечает в обыденности. Весьма странно. — Зачем? Ты и так довольно привлекательна… Для мидгардских мужчин, разумеется, — поспешно добавил Локи, давясь последними фразами. Эвелин рассмеялась, запрокидывая голову. Вот опять. Зачем она эта делает? Зачем демонстрирует эту тонкую бьющуюся жилку на нежной шее, к которой неимоверно сильно хочется припасть губами? Лафейсон разозлено стиснул зубы, чувствуя, как начинает возбуждаться от одной только мысли о близости с ней. — Спасибо, конечно, но меня совершенно не интересует, что подумают мужчины. Просто работа обязывает быть стройной и следить за весом, — Эвелин, поняв, что сболтнула лишнего, прикусила губу и попыталась выкрутиться, — у нас все строго. Все официантки носят майки с эмблемой клуба, и все мы должны носить одежду от нулевого до третьего размера. Больше — сразу на увольнение, меньше — тоже. Лафейсон покачал головой. Опять эти глупые женские заморочки. Лично он считал, что в женщине, первым делом, должен быть стержень, благодаря которому она выдерживает любые трудности, живой ум, и мягкий слой из душевности, заботы и ласки. И только потом внешняя красота и какие-либо приятные выпуклости физического тела. — Это глупо, — как всегда холодно произнес царевич. Эвелин пожала плечами: — Знаю. А что делать? По-другому не получится. — Почему? — Я больше ничего не умею. У меня нет какого-либо образования, или супер-способностей. Я просто живу… Плыву по жизни как кусок дерьма в проруби, — усмехнулась Эвелин. — Должно быть, это отвратительное чувство. Когда у тебя нет цели, — бросив быстрый взгляд на женщину, сказал Лафейсон, отламывая ложечкой кусочек кремового торта. — Да нет, цель есть, причем благодаря этой цели я до сих пор и встаю по утрам. А чувство действительно отвратительное. Может, потому что я ненавижу свою работу больше всего на свете. Или потому что я просто ненавижу себя, — Эвелин сама не знала, почему вдруг начала так откровенно говорить с незнакомым мужчиной. А он сидел и внимательно слушал, склонив голову и лишь изредка бросая на нее быстрые обжигающие взгляды. Эвелин хорошо знала мужчин, и что значат эти взгляды. Но нет. Не в этот раз. Хватит с нее плохих мальчиков. Она устала. И больше не хочет никаких отношений. Никогда. Женщина усмехнулась и запустила руку в волосы, закрыв глаза: — Прости. Я просто устала и хочу спать. Вот меня и потянуло на задушевные разговоры… — Да… Такое бывает, когда страдаешь от одиночества, — понимающе кивнул Лафейсон. Не одна Эвелин недоумевала. Ему почему-то тоже хотелось поделиться с ней чем-нибудь. Странно, но им вдвоем было очень комфортно друг с другом. Не было скованности или подростковой неловкости. Никто не краснел и не смущался. Они просто сидели и разговаривали. Как давние знакомые. Как люди в придорожной кафешке, заехавшие в три часа утра за чашкой бодрящего кофе и которые больше никогда не встретятся. — Может быть… Но я бы не сказала, что страдаю от одиночества. Вокруг меня много людей. — Вокруг тебя может быть галдящая толпа, но этого ты не перестанешь быть менее одиноким, — вычерчивая указательным пальцем невидимые линии на столе, произнес царевич. — Я не согласна. Локи удивленно вскинул бровь. Эвелин поставила пустую чашку на стол и нависла грудью над столом, скрестив под ней руки. — Если ты зациклен только на себе и не замечаешь никого вокруг, — тогда да, ты будешь одинок. Но если ты закрываешь глаза на свое одиночество и помогаешь другим, то постепенно твоя душа наполняется благодарностью, и ты чувствуешь себя нужным кому-то… — Ну я точно никому не нужен, — презрительно испепелив недоеденный кусок торта взглядом, произнес Лафейсон. Эвелин саркастично подняла тонкие брови: — Да неужели? А чего тогда этот твой двухметровый братец забирать тебя домой? Не неси чушь. — Ты ничего обо мне не знаешь, женщина, — ядовито прошипел Трикстер. Локи отодвинул от себя тарелку и с вызовом скрестил руки на груди, закованной в кожаные доспехи, — Сами-то вы с Алишей кому-то нужны? Где её отец? — его тяжелые слова резали тишину, словно холодная блестящая сталь. Эвелин отвернулась, упершись тыльной стороной ладони в переносицу: — Это неважно. — А все потому, что вы ему тоже не нужны, и я никому не нужен, — победно произнес царевич и горько усмехнулся. — Ты еще глуп, чтобы понять такие вещи, — тихо прошептала Эвелин, закрывая глаза. Лафейсон, злобно улыбаясь, навис над столом: — Я намного старше тебя. И уж точно умнее какой-то жалкой смертной женщины. — Не думаю, что намного. Да и не в уме дело. А в мудрости, что приходит не с годами, а через тяжелые испытания и трудный опыт. Локи словно пронзили стальные электрические нити, разрастаясь жгущей волной по всему телу. Когда-то давно точно такие же слова говорила ему Фригг. — Ты хочешь сказать, что мудрее самого Бога? Что за чушь? — рассмеялся Трикстер, — ты слишком самоуверенна, женщина. Не льсти себе. — Я хочу лишь сказать, что ты все еще не замечаешь тех, кто готов ради тебя в лепешку расшибиться. При этом ты продолжаешь жалеть себя и ныть, что ушиб коленку, катаясь на велике, напрочь игнорируя тех, кто действительно может протянуть тебе руку и помочь встать с земли. Но ты все продолжаешь сидеть, теребить ранку на коленке и проливать слезы. И поверь мне, настанет день, когда человеку надоест ждать, и он просто уйдет. А ты будешь сидеть и плакать. Уже не от давно прекратившейся боли, а от злобной радости и горького осознания что тебе никто не поможет, с восклицанием — я так и знал! А встать раньше, когда предлагали помощь? Или самостоятельно, — сил что ли нет? Надо пинка дать? — Твои высокопарные предложения не сделают тебя умнее, — язвительно произнес Локи, отводя взгляд в сторону. Её слова больно задели царевича, резанув по уязвленному самолюбию. И откуда только женщина узнала его слабое место, точно ткнув туда пальцем? Ответ был прост — она мать. И она знает, что испытывает её маленький ребенок, ищущий утешения и жалости. Также, в силу своей нелегкой профессии она знает, что все мужчины — просто большие капризные дети. И точно так же, как и детям, им нужно одобрение, восхищение, забота, любовь и жалость. И вот именно последнего они ищут больше всего, умело манипулируя женщинами с её помощью. Многие из них даже влюбляются в парней только лишь из жалости, а это самая скользкая дорожка, которая ведет к острым камням боли, обиды и непонимания, в конце извилистой горки. Локи бессильно сжал кулаки. «Глупая, мерзкая женщина…» — Возможно, — согласно кивнула Эвелин, рассматривая идеальный маникюр, — но подумай вот о чем. Стал бы твой брат искать тебя после всего, что ты сделал? Я думаю, что для этого тебя нужно любить очень сильно, хоть ты тот еще засранец. Локи промолчал в ответ, чуть ли не впервые в жизни не зная, что ответить. С тугим давящим ощущением в груди принц почувствовал себя так, будто его отчитывают за плохой проступок. Прямо как в детстве. Эвелин пристально посмотрела на мужчину, и мягко улыбнулась: — Пойдем… я найду тебе одежду. Сегодня переночуешь здесь, но завтра ты должен будешь уйти. Локи, задумчиво скользивший взглядом по пустой чашке, скрестил пальцы и прижал ко лбу: — Моя сила еще не вернулась ко мне. Эвелин пожала плечами: — И что? — Это значит, что мне некуда больше идти. — Прости, мне очень жаль, правда. Но я не могу тебе помочь. Я не смогу кормить еще одного человека. Ты же сам все прекрасно понимаешь… — Эвелин ласково коснулась его черных волос и мягко погладила по голове. От этого прикосновения, наполненного нежностью и заботой, по телу Локи разлилась теплая волна умиротворения, спокойствия и…счастья… Сразу стало так тепло и уютно, что мужчину начало клонить в сон. Ну почему эта женщина имеет над ним такую власть? Почему?! — Хорошо, — согласно кивнул Лафейсон. Как же ему хотелось, чтобы она не убирала свою теплую руку, перебирая тонкими пальцами его волосы, касаясь его кожи. Приятно. И не только от прикосновений. На сердце впервые за долгое время стало спокойно. И легко. И так знакомо. Как будто она уже делала так прежде. — Пойдем, — шепнула Эвелин, коснувшись его руки. Локи послушно встал, неотрывно глядя на женщину. Она переплела его пальцы со своими и, плавно качая бедрами, повела за собой. Ладонь словно объяло пламенем. Он держал её за руку, и это новое ощущение от близости желанной женщины мгновенно отозвалось приятной звонкой болью в самом жарком месте его тела. Сознание начало медленно заволакиваться, уступив место безрассудству и желанию. Хотелось лишь одного. Он шел за ней, даже не глядя, куда она его ведет. Он смотрел на темные пряди её волос, перекинутых на плечо, — они открывали ровную спину и гладкую чуть загорелую шею. Маленькие завитки у затылка призывно подрагивали от каждого мягкого шага женщины. Сразу видно, что она танцовщица — каждое её движение легко и грациозно, каждый шаг красив и волнующе прекрасен. Эта женщина никчемная серая мышь. Глупая жалкая смертная. Лафейсон задохнулся от щемящей боли в сердце, — так почему он считает её самой прекрасной на свете и хочет, чтобы она не просто спала с ним, а была рядом? Вот так держала за руку, гладила по голове. И почему эти чувства так ему знакомы? Это же невозможно. И она всего лишь глупая мидгардская женщина, ничего более. Возможно, его смертная оболочка жаждет близости, отключая некоторые функции мозга и мешая здраво мыслить? Эвелин привела его в свою комнату и отпустила его руку. Ладонь Трикстера тут же обдало холодом. Женщина открыла шкаф и начала быстро перебирать вещи. Лафейсон же в это время прикидывал в уме, сколько времени ему понадобится, чтобы снять с себя все кожаные ремешки, скрепляющие доспехи. И раздеться ли ему первому, или сначала бросить Эвелин на кровать, прижать, и уже потом позволить ей снимать с себя одежду? — Вот, держи. Прости, но ничего другого я не нашла, — шепнула Эвелин, протягивая ему какой-то светлый комок одежды. Локи отрешенно посмотрел на протягиваемый ему сверток и, резко очнувшись, возвращаясь из сладостного небытия, принял его, пытаясь разглядеть в свете луны: — Что это? — недоумевающее переспросил царевич, вертя непонятную средней длины одежду с каким-то болтающимся ремнем и капюшоном. — И вот это, — на его руки легло тяжелое свернутое одеяло. Лафейсон хмуро посмотрел на него и затем перевел взгляд на женщину. Она что издевается? Зачем тогда брала его за руку и привела в свою комнату? — Сначала переоденешься, а потом накроешься одеялом. В гостиной по ночам холодно, — зевнув, сказала Эвелин, укладываясь в свою кровать, — и да, когда будешь раскладывать диван — береги пальцы, там слева выскакивающая пружина, — женщина еще раз сладко зевнула и обняла руками подушку, оставив Лафейсона в глубоких размышлениях о странностях женской природы и их непонятном поведении. Локи разочарованно вздохнул и, нахмурившись, пошел спать на чертов диван, злостно проклиная его наличие в этом доме.