Наставник для Бога

— А теперь мы будем делать детей! Локи чуть не задохнулся от услышанного и с ужасом посмотрел на Алишу: — Что?! Нет! — Да! — Алиша начала приближать Барби и Кена, и тут царевич не выдержал: — Стой! Подожди, — повелительно произнес принц. Локи судорожно выдохнул и провел ладонью по взмокшему лицу. — Ну что еще? — недовольно спросила Алиша, хмуро сдвинув маленькие светленькие бровки. Локи не хотел показывать ей, что растерян и не знает, что делать. Ему стало вдруг так неловко, что мужчина захотел провалиться сквозь землю, но, к сожалению, это было невозможно в его нынешнем положении. «Разговаривать с детьми о появлении новой жизни должна мать, а не отец… И вообще, почему я должен этим заниматься?! Ненавижу Мидгард! И все, что с ним связано…» — царевич глубоко вздохнул, сдерживая свою внутреннюю ярость от неловкого положения, и, опустив глаза, начал объяснять: — Как бы тебе сказать… Понимаешь, тебе еще рано играть в такие игры…потому что. Чтобы делать детей…нет, не так… Чтобы получились дети нужно… Черт! — Ты имеешь ввиду секс? Бог Обмана и Лжи поперхнулся и закашлялся так сильно, что его царская персона чуть не отбыла первым рейсом в Хель. — Что?! Откуда ты… — Я знаю откуда берутся дети. Да все вокруг знают! Так что прекращай кривляться и давай уже делать детей! Барби должна сегодня заберне…забермене..нететь от Кена! — с трудом выговаривая сложное слово, произнесла девочка. — Ну нет! Все! С меня довольно! — Лафейсон поспешно встал с пола и сбежал из комнаты, как можно скорее, при этом не теряя своего царского величия. Видеть, как спариваются пластмассовые куклы, царевичу не хотелось. На самом деле, Локи даже не догадывался, что Эвелин, как любящая мать скрыла 90 процентов правды о сексе, а потому Барби и Кен сейчас просто лежали вместе, бережно завернутые в белый носовой платочек и безобидно держались за ручки. Локи твердым шагом направился на кухню, чьи маленькие размеры не позволяли хозяйке дома развернуться в полную силу. Эвелин то и дело ходила туда-сюда по крошечному помещению. Она крутилась, вертелась, что-то доставала из покосившихся деревянных шкафчиков, что-то куда-то перекладывала. Снова куда-то поворачивалась. Царевич склонился над согнувшейся в три погибели зажмурившейся женщиной, чье лицо только что обдало горячим паром, высвободившемся из раскаленных стен духовки. Эвелин, с весьма довольным видом, осторожно достала из печки большой протвень, на котором красовались ровные ряды круглых золотистых печенек. — Ты в курсе, чем занимается твоя дочь, пока ты тут развлекаешься с выпечкой?! — Лафейсон, заложив руки за спину, вопросительно взглянул в лицо ничего не подозревающей женщины. Эвелин, все так же счастливо улыбаясь чему-то неизвестному, положила протвень на стол, сняла большие толстые рукавицы и, достав большую лопатку, начала перекладывать печенье в тарелку. Она, как-то по детски смешно скривив лицо, часто-часто моргала, хлопая своими длинными ресницами, пытаясь избавиться от сухости в глазах, которую обеспечила пахнувшая их печки волна жара. — О чем ты вообще думаешь, женщина?! Иди посмотри, что она вытворяет! Какой позор! Вместо того, чтобы разносить еду вечерами и смотреть телевизор днем, лучше бы занялась воспитанием дочери! Тоже мне, мать… Я бы такого никогда не допустил! Ты не должна была так рано рассказывать ей о деликатных отношениях мужчины и женщины! Она еще слишком мала для этого! Неужели ты не понимаешь?! Эвелин ловко убрала за уши несколько упавших на лицо темных прядей. На кухне было очень душно. Женщина, устало закрыв глаза, протерла белым полотенцем вспотевшую шею и грудь, которая дерзко просвечивала сквозь тонкую и чуть намокшую белую ткань маечки, облипшую стройную спортивную фигуру. Лафейсон, завороженно глядя на четко очерченные округлости, несколько раз сдавленно сглотнул, не в силах оторвать взгляд от влекущего всех мужчин мира вида прекрасных женских прелестей. Кажется, он забыл, о чем только что говорил. Да… Определенно, у него слишком долго не было женщины. Иначе, он не засматривался бы на грудь Эвелин, которая совершенно точно его не интересует. Может, пару лет назад он бы и обратил на нее внимание, но не сейчас. Эвелин, тем временем, убрала протвень, повесила рукавицы на крючок возле раковины и, пододвинув тарелку в центр стола, повернула голову в сторону детской: — Алиша! Я печенье приготовила! На этот раз оно действительно получилось! — женщина как-то странно хихикнула, задорно тряхнув волосами. Теперь Локи понял, почему улыбка не сходила с лица этой смертной: нет, чтобы заниматься серьезными вещами, как воспитание ребенка, она радуется какой-то глупости в виде удавшейся выпечки. Лафейсон осуждающе покачал головой и приложил руку ко лбу. Алиша молниеносно влетела в кухню, как только услышала слово «печенье». Эвелин, все еще страдая от духоты, то и дело надувала щеки, попутно разливая горячий черный чай в две чашечки. С некоторым усилием подняв дочку на руки, бывшая танцовщица посадила её за высокий белый стул. Сама же женщина села напротив и с каким-то умилённым видом, с плескавшимся в её оживших темно-серых блестящих глазах счастьем, с любовью смотрела на дочку, торопливо уплетающую печенюшку за печенюшкой. Девочка радостно болтала ногами и улыбалась: — Мам! Они действительно вкусные! И выглядят намного лучше тех угольков! Эвелин засмеялась, вспоминая позавчерашнее сгоревшее печенье и, мягко улыбнувшись, погладила девочку по светлым волосам: — Я рада, что тебе нравится, милая. — Локи! Они такие вкусные! — малышка протянула печенье своему другу, но тот лишь скептически посмотрел на Алишу: — Ты что забыла, что я нематериален? — Не чего ты? — недоуменно переспросила девочка, все еще держа печенье в вытянутой руке, что вызывало крайнее удивление Эвелин, думающей, что присутствие вымышленного друга дело временное и быстро проходящее. Но, как оказалось, её дочь все еще страдала этими… галлюцинациями? Женщина просто не знала как еще можно назвать бурно разыгравшееся воображение дочери, кормящей своего призрачного друга печеньками. — Милая, он не голоден! Ешь скорей, а то я сама все съем, — печально вздохнув, проговорила Эвелин, бросив мимолетный взгляд на пустой стул, на котором по мнению Алиши восседал её Скандинавский Бог. « И почему именно Бог? Вроде бы, воображаемые друзья должны быть обычными вымышленными людьми… А тут Бог… Кажется, я перечитала ей сказок… Стоп!» — женщина посмотрела на пустой стул справа от себя. До нее только что дошло, что в их доме нет ни книжек по мифологии, ни скандинавских сказок… « А что, если Алиша и вправду видит его? Что если это тот самый Локи, который два месяца назад чуть не уничтожил Нью-Йорк? Нет… нет… Ты же знаешь, она слишком впечатлительная… Как вобьет себе что-то в голову, так и не отступит… Скорее всего, она просто его выдумала…» В горле почему-то пересохло от тяжких мыслей и женщина отпила немного дешевого пакетированного чая, надеясь, что он её немного успокоит. — Мам! Представляешь, Локи сказал, что мне рано делать секс Барби и Кена! Эвелин от неожиданности выплюнула чай и также, как до этого случилось с Лафейсоном, закашлялась от стремительной нехватки воздуха. С силой колотя ладонью по грудной клетке, шокированная темноволосая женщина пыталась прийти в себя от услышанного. — Да, расскажи ей, почему! — язвительно прокомментировал Локи, с удовольствием наблюдая, как теперь Эвелин мучается вместо него. — Если бы ты рассказала ей все немного позже, ты бы избежала таких вопросов. А теперь мучайся! Как говорится, что посеешь, то и… — Эээ… детка… — женщина растерянно взглянула на часы, и облегченно вздохнула. — Все! Время кончилось! Пора заниматься. — Но маааам, — печально протянула девочка, сдвинув бровки домиком, — я не хочууу. — Надо, Алиша, надо, — Эвелин убрала тарелку с печеньем в холодильник и легкой походкой от бедра, присущей всем танцовщицам, поспешно вышла с кухни, нервно взбивая волнистые волосы тонкими бледными пальцами. Локи с интересом наблюдал за повесившей голову хмурой малышкой и тихо пробормотал себе под нос: — Ловко она сменила тему… — Лафейсон усмехнулся. — А чем вы будете заниматься? — лениво поинтересовался царевич, вальяжно развалившись на стуле. Еще пару дней назад он обнаружил, что его полная невесомость позволяет принять любую позу в любом месте. Правда вот, парить над землей, он пока не научился… Алиша печально вздохнула и тихо пробубнила себе под нос: — Мама заставляет меня саму читать сказки, заставляет писать буковки и циферки. Мне это не нравится… Я хочу играться! — последнюю фразу девочка произнесла очень громко и с ярко выраженной претензией, предназначавшейся матери. Эвелин зашла на кухню, держа в руках несколько книжек и тетрадей. — Нет уж, сударыня! Ты знаешь наш уговор: два часа в день мы уделяем учебе, а затем ты делаешь все, что захочешь. Так что не отлынивай, дорогая. Когда ты подрастешь тебя ожидает еще большая задница в виде школы, колледжа, университета, если получится, а потом и работы… — Я уже не хочу жить… — Алиша измученно стекла по стулу, напоминая некоторое подобие амебы. — Ну-ну. Не мне же одной мучаться на этой Земле, — Эвелин дружелюбно подмигнула дочери и, ласково потрепав Алишу по голове, открыла перед ней «Красную Шапочку». Девочка страдальчески вздохнула, словно опечаленный горькими думами старец, повидавший за всю жизнь одну лишь боль и разочарование, и принялась медленно читать вступление. Локи, лениво подперев голову рукой, просидел с ними еще около пятнадцати минут, рассматривая шею и ключицы Эвелин, а затем и вовсе откровенно пялясь на её торчащую грудь, пока ему окончательно не наскучил этот монотонный бубнеж Алиши. Лафейсон зевнул и встал из-за стола, решив немного прогуляться по «Городу Роз». Погода стояла отвратительно-замечательная. Яркое полуденное солнце, свежий воздух, наполненный ярким запахом свежескошенной травы, весело чирикающие птички, которых определенно хотелось пристрелить, чтобы не мешали думать, и слишком шумные соседи, достраивающие большой, многоугольного вида дом. Хоть Эвелин с Алишой и жили на самой окраине города, где, по сути их окружал один лес, горы и несколько оврагов, а до ближайшей автобусной остановки минут десять пути, жизнь не обошла стороной этот скромный живописный уголок Пасадены, привлекая все больше и больше богатых людей, уставших от ежедневной суеты стремительно высасывающего жизнь города.