Self Harm

Направляясь в школу пешком, я понимаю, что идея выйти из дома пораньше оказалась не такой уж гениальной, как я подумал сначала. На улице было мерзко, холодно и грязно. Ледяной ветер дул, казалось, со всех сторон, так и норовя прокрасться под куртку, чтобы пробежаться по теплой коже своими тонкими пальцами и вызвать стадо мурашек. Моросил противный дождь, который дополнял собой ветер, а небольшие лужицы, уже успевшие образоваться на асфальте, издавали неприятное хлюпанье, когда я случайно наступал в них. В отместку за это грязная вода проникала внутрь кед, заставляя меня дрожать от холода и на автомате ускорять шаг. Вышел, блин, пораньше. Несмотря на достаточно раннее время, в школе было уже достаточно учеников. Не понимаю, зачем приходить в такую рань? Те, кто на каждом углу кричат, что ненавидят школу, приходят сюда чуть ли не самыми первыми. Где же логика? Разве мы должны стремиться к тому, что ненавидим? - Ты чего это так рано? – Айеро снова появился из ниоткуда. Почему этот парень считает своим долгом постоянно обрывать мои мысли на полуслове? - То же самое могу спросить у тебя. - Я всегда прихожу в школу пораньше, - пожал плечами парень, направляясь в сторону кабинета, в котором у него, видимо, должен был проходить первый урок. Я пошел следом за ним. - Зачем? – спросил я. - Чтобы уроки сделать, - ответил он с такой интонацией, будто это самая элементарная в мире вещь. - Чем же ты занимаешься дома, если уроки не делаешь? – мне было действительно интересно. Несмотря на то, что домашнее задание нам задают редко, оно все-таки бывает, а если бывает, то достаточно много для того, чтобы просидеть весь вечер за тетрадями, конспектами, рефератами. Что же он делает дома? - Поверь, у меня есть множество других дел, помимо домашнего задания, - повернувшись в мою сторону, Фрэнк очаровательно улыбнулся, а затем еще некоторое время смотрел на меня, не отводя взгляда. Отчего-то я почувствовал острую потребность извиниться перед ним за свое поведение. Это было ново для меня. Я редко когда контактировал с кем-то, кроме Тома и Бена (вечеринки не считаются), а эти двое уже привыкли к моим вспышкам грубости. Фрэнк же был новеньким в нашей компании, если это можно так назвать, и моя манера общения для него тоже была непривычна. До того дня, когда он присел за наш столик в столовой, мы с ним общались всего лишь два раза: во время ланча и на вечеринке, но даже тогда наши разговоры нельзя было назвать серьезными или хотя бы содержательными. Мы просто разговаривали. Но после этого, когда он стал проводить больше времени с нами, чем в одиночестве, я вел себя грубо по отношению к нему. Если я что-то рассказывал парням, а Фрэнк задавал вопросы, то я либо закатывал глаза и игнорировал его, либо нехотя отвечал, вкладывая в свои слова столько желчи, сколько вообще мог вложить. Но вся суть заключалась в том, что он до сих пор был терпелив и еще ни разу не повышал на меня голос. Я видел, как сильно я раздражал его своим поведением и не понимал, как он может сохранять спокойствие? Любой другой давно бы послал меня на его месте, и от этого мне становилось в разы совестнее. - Слушай, - начал я, подбирая слова, - я хотел извиниться за свое поведение. Я понимаю, что был не очень приветлив по отношению к тебе и мне очень жаль, что я вел себя, как самый последний придурок, - я пытался вложить в свои слова всю искренность, на которую был способен. Сейчас весь я был в этом предложении. Все те чувства, что мучили меня на протяжении всего месяца, были в этих тридцати словах. - Оу… - выдохнул он, - действительно неожиданно услышать от тебя такое. Но я не обижался. Я, правда, не обижался. Иногда меня злило то, что я не могу найти к тебе подход, потому что ты кажешься мне таким замкнутым и одиноким, и я хотел бы подружиться с тобой, но ты будто бы не подпускаешь меня к себе. – Его глаза были широко распахнуты, а слова вылетали изо рта настолько быстро, что я едва успевал улавливать то, что он говорит. Я даже не сразу понял, что он только что назвал меня замкнутым и одиноким, а когда понял, то решил просто сделать вид, будто я пропустил эту часть мимо ушей. Ничем хорошим эта непредвиденная минута откровения не закончилась бы, но зато теперь я знаю, каким меня видит Фрэнк. Возможно, не только он, но я постараюсь не думать об этом, потому что знать, что люди считают тебя одиноким – худшее, что только может быть. - Буду считать, что извинения приняты, - я хлопнул Айеро по плечу, отчего тот вздрогнул, а затем быстрым шагом пошел в библиотеку, чтобы занять себя чем-нибудь до начала уроков. Я помню, как меня дразнили, обзывали и избивали ребята, чей вес никак не превышал норму. Для них, шаблонных (стройных и тощих), было дико видеть меня, мальчика, размер одежды которого был в два раза больше их собственного. То, что хоть как-то отличается от привычного – ненормально. Если суммировать детскую жестокость и агрессию с ненавистью к тем, кто отличается от них, то получится мое детство. Самое худшее детство, которое только можно представить. Я был ребенком, любившим съесть как можно больше конфет и прочей вредной дряни, пока родители не видят, и первое время все было хорошо, но что-то с моим организмом пошло не так. Я не знаю, что именно, но одно могу сказать точно: теперь все это не оставалось бесследным. Я стремительно прибавлял в весе, и сам, первое время, этого вообще не замечал. Обратил внимание лишь тогда, когда обнаружил, что футболки, когда-то болтавшиеся на мне, словно мешок, теперь были ровно по размеру. Родители махали на это рукой, мол, ты наш сын, и мы любим тебя любым, но ровесники… они были действительно жестоки. Как только они увидели меня такого: толстого и неухоженного, меня все разом возненавидели. Начали выливать мне на голову свою колу, кидать в меня еду в столовой, крича: «Лови, ты, наверное, голодный!» - а позже, уже в старшей школе, - и избивать. Все это в разы понижало мою самооценку и вводило в депрессивное состояние. Я не хотел выходить из комнаты, морил себя голодом, прогуливал школу, но в итоге все приводило к тому, что я снова набирал лишние килограммы. Когда родители узнали о том, что творится в школе, они решили повести меня к диетологу. Итог: я снова похудел и вернул себе прежнюю форму, а те выродки, что избивали меня, делают вид, будто ничего и не было. Единственными в школе, кто продолжал со мной общаться, были Том и Бен, за что я им благодарен. - Эй, Джи-Джи, о чем мечтаешь? – Бен запрыгнул мне на спину, начав приводить мои волосы в беспорядок. Точнее, в полный хаос. - Сколько энергетиков ты выпил этой ночью? – спросил я, сбрасывая этого сумасшедшего с себя и пытаясь привести волосы в относительный порядок. - Пять, - ответил он. - Боже, зачем тебе так много? – краем глаза я заметил подходящего к нам Тома. - Он пытается побить мировой рекорд, - усмехнулся он, подойдя и встав рядом со мной. - Ты не веришь, что я смогу это сделать? – Бен приподнял брови и принял вид оскорбленной женщины. - Ты серьезно? Последним человеком, который вошел в «Книгу рекордов Гиннеса» был… - Да, мы все знаем, что ты это знаешь, - закатил глаза неугомонный Бен. Неугомонный, потому что до сих пор пытался взбудоражить мои волосы, но пока я умело уклонялся от его пальцев. - А мы все знаем, что ты не сможешь побить этот рекорд, - по выражению лица Томаса было видно, что он еле сдерживает себя, чтобы не засмеяться. - С чего это? - Чувак, когда ты в последний раз доводил какое-либо дело до конца? – протянул я. Тут мы с Томом не выдержали и расхохотались на весь школьный коридор. Не столько из-за того, что мы сказали (это было вообще не смешно), сколько из-за физиономии Бена. - Да ну вас. Злые вы. Уйду я от вас. - От нас – может быть, но не от мистера Рунклиффа, у которого ты до конца своих дней в черном списке будешь висеть, - улыбка Тома, сопровождавшая его предложение, больше выглядела коварной, чем доброй. - Вот дерьмо! У нас первым Химия? – простонал он, обращаясь уже ко мне. - Именно, друг мой энергичный! Кажется, скоро будет звонок, поэтому нам с тобой лучше поторопиться. Пока, Том! – я махнул на прощание рукой, а затем поволок Бена в сторону нужного кабинета. Этот парень кое-как передвигал ногами, из чего я сделал вывод, что действие этих энергетиков уже заканчивается. М-да, нелегко ему придется на уроке. *** - Уэй, разбудите уже своего соседа по парте! – взвизгнул мистер Рунклифф. Я толкнул Бена локтем в бок, а он резко распахнул глаза и, оглядевшись вокруг, уставился на учителя. На очень злого учителя. - Простите. Я… я слушаю, - обычно этот парень ничего не боится, но сейчас, клянусь, он был готов провалиться сквозь землю, лишь бы не сидеть под прицелом этих медных глаз, горящих яростью. - Я вижу, - несмотря на все те чувства, которые, уверен, переполняли мистера Рунклиффа, голос мужчины оставался таким же спокойным. Должен признать, это пугало даже больше, чем если бы он взорвался и выплеснул всю свою злость вместе с воздухом из легких. – Выйдите к доске и решите это уравнение. - Ты только что проиграл незаключенное пари и, кажется, поднялся на несколько ступеней вверх в «Черном списке» химика, - прошептал я, пока сбитый с толку Бен пытался взять себя в руки и, наконец, подняться с насиженного места. Около пятнадцати минут этот горе-рекордсмен топтался около доски, пытаясь написать то, чего он не знает, а затем был посажен на место, с оповещением о наказании в виде просиживания одного лишнего часа в пыльном кабинете после уроков. Еще два урока прошли скучно, но довольно быстро. Настало время длинной перемены, во время которой узнаются все школьные сплетни и разносятся новые. Обеденная перемена – самая информативная часть дня, вопреки всем убеждениям преподавателей в том, что большую часть знаний мы получаем на их уроках. Ха-ха, они ни разу не были в нашей столовой. Хотелось бы мне посмотреть на их лица, если бы кто-нибудь из них оказался тут. Осмотрев помещение на наличие свободных столиков, я лишний раз убедился в том, что в школе присутствуют все эти «слои общества». Ботаники сидели около окон, где было хорошее освещение, и что-то писали у себя в тетрадях, черновиках, блокнотах; в центре сидела вся школьная «элита», вроде членов футбольной команды, их девушек или же черлидерш (хотя чаще всего участники команды встречались с ходячими косметичками); отбросы сидели чуть ли не у самого выхода из столовой, недалеко от контейнеров, в которые выбрасываются все пищевые отходы; нейтральные, вроде меня, Бена и Томаса сидели не так далеко от элиты, ближе к противоположной от входа стены. В голове промелькнул уже сложившийся сюжет ситуации, в которой кто-нибудь из «отбросов» вдруг осмелел и решил сесть за столик, находящийся «не на его территории». Гам, крики, свист… Иногда мне начинает казаться, что эти правила были установлены еще со времен возникновения этих самых школ. Хотя… не думаю, что раньше людей так сильно волновало их положение в обществе и мнение других людей. Или волновало? Выйдя из плена собственных мыслей, я и не заметил, как оказался за тем же самым столиком, за которым сидел и в прошлый раз. Постоянство? Бен уже сидел за столом и увлеченно о чем-то спорил с Фрэнком. Том, как обычно, просто наблюдал за ними, иногда вставляя свои комментарии. Когда я прислушался к спору парней, на меня накатила волна жара и растерянности. Почему они так много обсуждают тему гребаного суицида?! - Айеро, я же тебе говорю: те, кто просто режет себя, – не более чем самые обычные показушники, которые лишний раз привлекают внимание к собственной персоне. Тот, кто хочет умереть, делает это сразу, не давая себе времени на «привыкание», - Бен изобразил в воздухе кавычки, а затем кивнул мне в знак приветствия. Настала очередь Фрэнка высказывать свое мнение: - Ладно. Даже если они просто хотят внимания, то почему бы не дать им его? Я имею в виду не тот негатив, который ты так явно показываешь, а настоящее, человеческое, внимание. Если подросток режет себя в надежде, что его кто-нибудь заметит, значит, он действительно в этом нуждается. Потому что… только, блять, представь, что он чувствует, если идет на такое?! – казалось, Фрэнк действительно переживает за душевное состояние таких подростков. То, с какой яростью он доказывал свою точку зрения, заставило всех учеников школы удивленно обернуться на него, а Бена – замолчать. - В чем-то ты и прав, - задумчиво протянул Том, Бен согласно кивнул, находясь, видимо, в размышлениях на эту тему, а Фрэнк, пропуская мимо ушей реплику, касающуюся его слов, обернулся назад и так же громко прокричал: - Чего уставились?! Жрите, пока у вас время есть! – к тому времени, когда он повернулся, некоторые ученики уже сидели, ковыряясь в собственных тарелках и продолжая вести непринужденную беседу с друзьями. - А ты что думаешь, Джер? – толкнул меня в бок Бен. - Блять, не трогай меня! Этот их разговор взбесил меня и одновременно с этим заставил бояться своих друзей, их отношения ко мне и самого себя. Я боялся того, что Бен со своей агрессией к таким, как я, возненавидит меня всем своим каменным сердцем, переманит Тома на свою сторону (эти двое всегда были лучшими друзьями), а я останусь один, если не считать Фрэнка, который постоянно замечает на мне следы моих «тренировок». Должен признаться, на некоторое время мне становится стыдно после его вопроса «Откуда это?», но это всего лишь на секунду, так как нежелание жить всегда берет верх над человечностью. - Ты чего это такой нервный? Просто ответь на вопрос. - Не хочу я на него отвечать, понятно? – я встретился взглядом с Фрэнком. В его глазах плескалась тревога. Они блестели так, будто из них вот-вот потекут соленые ручьи слез. Что-то дрогнуло и перевернулось внутри. Отведя взгляд и снова взглянув на Бена, я все же ответил: - Я солидарен с тобой. Самоубийцы слишком эгоистичны, - та связь, что на короткое мгновение возникла между мной и Фрэнком, оборвалась; Айеро драматично закатил глаза и уронил голову на стол. Парни перевели тему и начали обсуждать «Бегущего в лабиринте» и «Виноваты звезды»; я почувствовал, как ненависть к самому себе закручивается густым комом где-то под ложечкой и начинает медленно душить меня. - Да говорю тебе! Если сказать девушке, что ты прочитал эту книгу, то она сразу же начнет бегать за тобой. Ванильные девочки всегда ведутся на это, - ухмылялся Бен. - Почему ты считаешь, что эту книгу читают только «ванильные девочки»? – снова начинал спор Фрэнк. – Думаю, она достаточно хороша. - Айеро, мы все знаем, что ты ее прочитал за одну ночь, а потом прорыдал весь следующий день! Фактически, ты та же самая ванильная девочка, просто у тебя есть член. - Иди к черту, Бен, - беззлобно рассмеялся Фрэнк. – Чтоб ты знал, не все геи сентиментальные и нежные. Мы тоже знаем, что такое БДСМ. Противное чувство начинало закипать и уже через некоторое время бурлило во мне, полностью лишая кислорода, заставляя лицо покрыться испариной и побледнеть. Я чувствовал, как мои зрачки лихорадочно метались по помещению столовой, а тот гул, что стоял здесь, проникая в уши, разносился по черепной коробке басовым звоном. Зажмурившись на пару секунд, а затем, снова открыв глаза, я боковым зрением заметил, что Бен и Фрэнк продолжали спорить о чем-то, но по второму было видно, что он едва ли сдерживал себя, чтобы не броситься ко мне на помощь. Я, в свою очередь, едва ли сдерживался, чтобы прямо сейчас не вскочить с места и не выбежать из столовой. Прокашлявшись, я, совершенно не подумав, сказал, что пойду покурить и, поднявшись со своего места, направился в сторону выхода. Помещение я покинул, переходя на бег, а в туалет я мчался, не замечая никого и ничего. Я знал, что в это время на заднем дворе слишком много учеников, а в месте, куда я бегу, наоборот никого нет. В данный момент не существовало ничего, кроме стука в висках, удушающего кома ненависти к самому себе и ряби в глазах. Я полностью абстрагировался от внешнего мира, концентрируясь на внутренних чувствах. Как только я забежал в кабинку и склонился над унитазом, мой желудок избавился от всего, что я сегодня съел. На глазах выступили слезы, а во рту остался неприятный привкус рвоты. Подойдя к раковине, я включил воду и стал всматриваться в собственное отражение, пытаясь понять произошедшее. Обычная паническая атака? Не знаю. Набрав в рот воды и прополоснув рот, я брызнул себе в лицо холодными каплями и лишь потом заметил, что в дверях стоял кое-кто, кто наблюдал эту жалкую картину. Повернув голову, я увидел Фрэнка. Бросив на него взгляд, я снова набрал в рот воды, поморщившись от ее низкой температуры, ударившей по зубам. Фрэнк подошел ко мне и сразу схватил меня за запястья, как только я отошел немного дальше от раковины. Только начавшая отступать паника снова накатила на меня. «Неужели он знает? Неужели он знает? Неужели он знает? Неужели…» Голую кожу крепко обхватили теплые пальцы, заставляя боль в тех местах, где были порезы, снова дать о себе знать, ореховые глаза наполнились слезами. - Зачем ты делаешь это с собой? Я всегда думал, что смогу избежать таких прямых вопросов непосредственно ко мне, придумать отмазку наподобие: «Когда я был маленький, мы с мальчиками в детском лагере поспорили, кто сможет порезать себя и не вскрикнуть от боли», - или: «Это всего лишь шрамирование. Шрамы – это круто», - придумать самую большую глупость из всех глупостей, но выкрутиться любым способом. Но все всегда складывается не так, как мы себе это представляли: картина не такая прекрасная, песня не такая душевная, секс не такой крышесносный, вечеринка не такая безбашенная, а ситуация – совершенно иная. Сейчас я стоял, не зная, что сказать, тщетно пытаясь вырвать руки из захвата и судорожно придумывая что-нибудь в свое оправдание. Голова была пуста, а мозг, кажется, и вовсе перестал функционировать. - Отпусти, мне больно! – вскрикнул я, когда Фрэнк надавил на порезы сильнее, и возобновил свои попытки вырвать запястья из его захвата. - О, правда? А я думал, что ты уже привык к боли! Сколько ты этим занимаешься?! – по интонации Айеро я смог понять, что он был в ярости. Было бы глупо, если бы я этого не заметил, потому что… это просто невозможно сделать! Из его глаз по-прежнему текли соленые слезы, с тихим хлюпаньем падающие на пол, но голос, напротив, был стальной и звонкий, отскакивающий от стен и затмевающий журчание все еще текущей воды. И моих мыслей. Однако вскоре слова нашлись сами собой. - Это не твое дело! Я не должен оправдываться перед тобой. Ты не более чем просто знакомый, которого привели мои друзья и который без конца лезет в мою жизнь на протяжении месяца! Просто, блять, отстань! Перестань задавать эти свои вопросы и лезть, куда не надо! Мне не нужна жалость! - я еле успевал делать вдохи, чтобы набрать в легкие воздух и продолжить изливать свою гневную тираду на Фрэнка. А он с каждой секундой все больше сжимался, что было видно по нему, захват пальцев ослаб и я смог, наконец, высвободиться. Быстро обойдя его, я опустил рукава кофты и вышел из помещения, оставляя Фрэнка наедине с журчанием воды и слыша позади его тихий голос: - Но я хочу спасти тебя…