Self Harm

Спасение – то самое светлое слово, которое у многих ассоциируется с теплым цветом солнца. Помолились за душу усопшего – он обрел спасение, не попал в Ад. Вовремя доставили пациента в больницу – спасли его от потери крови. Вовремя остановились, увидев на дороге животное – спасли ему жизнь. Спасение – сестра Надежды, но если одной из них нет, то шанс на то, что кто-нибудь из сестер явится в одиночку, очень мал. Я потерял надежду в будущее уже довольно давно, что само собой приводит к выводу, что спасение я не обрету. Моя душа будет гореть в котле, мое тело будет гнить в гробу, а сам я буду готов ко всему этому. Жаль, что Айеро никак не может понять этого. Жаль, что этот альтруист постоянно перехватывает меня, когда я иду куда-то один. Жаль, что я вообще его встретил. Это парень, серьезно, решил, что сможет убедить меня не резать себя. Хорошо, что он еще не знает, что я преследую определенную цель. И что я не так далек от ее достижения. Как только я вышел из туалета, сразу же ушел домой, забивая на оставшиеся три урока. Мне было действительно все равно, сделают ли мне за это выговор или закроют глаза и притворятся, что ничего не видели. Мне было все равно, будет ли на меня злиться мама, или что спросит Майки. Я просто хотел сбежать от общества, от скопления большого количества людей в одном месте, закрыться в комнате и лежать-лежать-лежать, не думая ни о чем или думая обо всем подряд. Мне повезло: дома был лишь Майки, который на тот момент был слишком увлечен просмотром его любимого сериала, чтобы заметить изнеможенного и выжатого, словно лимон, брата. Он вообще редко когда контактировал со мной, и это всегда считалось нормальным. В нашей семье не принято говорить друг другу «Я люблю тебя» или спрашивать, все ли в порядке. Может быть, это просто еще одно негласное правило, хотя я в этом не уверен. Я сам не люблю лишних слов, прикосновений, фраз - мы с Майки в этом похожи, а родители, кажется, считают, что нам вполне хватает того, что они нам все оплачивают, готовят завтраки и дарят подарки два раза в год, поэтому тоже лишний раз не разбрасываются словами. Нам всем хватает того, что мы знаем, что каждый из нас любит друг друга. Но, признаюсь честно, иногда хочется, чтобы кто-нибудь просто подошел и обнял меня без лишних слов. Ха, Джерард, ты противоречишь сам себе! Сначала говоришь, что Фрэнк, пытающийся помочь тебе, раздражает тебя, а потом мечтаешь о том, чтобы кто-нибудь подошел к тебе и стиснул в объятиях. Завалившись на кровать, я уставился в потолок и мою голову снова наполнил миллион разных мыслей. Действительно ли Фрэнк хотел помочь мне? Если вспомнить, как он защищал подростков с суицидальными наклонностями, можно действительно подумать, что его поддержка была абсолютно искренняя. Но… с другой стороны, это одновременно и пугает: я не могу быть уверен точно, насколько много знает этот парень обо мне. Да и вообще, не верю я во всю эту хрень со спасением. И так ведь понятно, что мне просто не место в этом мире, тогда какой толк пытаться «спасти меня»? Боже. На первом этаже послышались голоса родителей, Майки вышел из комнаты и спустился вниз по лестнице. - Где твой брат? – спросила мама у Майки. – Все еще не пришел? - О, он вернулся около двух часов назад, кажется. - Почему так рано? – спросил отец, его голос слышался ближе, примерно около моей комнаты. Дверь открылась, а я притворился спящим. – Должно быть, заболел. - Дональд, разбуди его! Он не должен пропускать ужин, - мама, кажется, была уже на кухне. - Джерард, просыпайся! – папа подошел ко мне и стал трясти мое плечо, дабы разбудить того, кто не спит. Да, очень доброе «пробуждение». - Я встаю… - буркнул я, а затем потер глаза. - Ужин почти готов. Спускайся, мы будем ждать тебя внизу. *** Утро было… тяжелое. Я все никак не мог проснуться, моя голова была налита свинцом, а руки были просто ледяные. Я не знал, какого черта со мной происходило, но мама посчитала нужным оставить меня дома. Хах, не думал, что вчерашнее раннее возвращение домой как-то поможет мне не идти в школу сегодня. Но, как бы там ни было, сейчас я дома совершенно один. Майки в школе, родители на работе, а в дверь кто-то назойливо звонит. Боже, даже внеплановые каникулы постоянно кто-то должен испортить. Открыв дверь, я увидел на пороге дома запыхавшегося Фрэнка. Мне стоило бы спросить у него, что он тут забыл, а затем захлопнуть перед его носом дверь и преспокойно пойти обратно в комнату, чтобы посмотреть какой-нибудь не очень интересный фильм. Стоило бы, но единственное, на что я был способен – стоять с открытым ртом и удивленно смотреть на него, не предпринимая никаких попыток заставить язык зашевелиться и произнести хотя бы одно слово. Однако Фрэнк заговорил первый: - Тебя не было в школе, и я очень испугался, - пояснил он причину своего внезапного визита. Посмотрев ему в глаза, я увидел в них облегчение и долю радости. - Эм. Ну, со мной все в порядке, как видишь, - ответил я ему. Он отрицательно покачал головой и, протиснувшись между мной и дверью, зашел в дом. Какая наглость! - Я тебя не приглашал, - сказал я нежданному гостю, а затем развернулся в его сторону, захлопывая входную дверь. - Я не вампир. Мне не нужно приглашение, - усмехнулся он. – Раз уж ты «в порядке», - Айеро изобразил в воздухе кавычки, - и не выглядишь больным, то я имею полное право дождаться конца занятий у тебя, - парень повесил свою легкую куртку на вешалку, стянул кеды и прошел на кухню, к холодильнику. Я последовал за ним. - Почему бы тебе не… - меня перебили: - Я не пойду к себе домой потому, что моя мама сейчас не на работе, а мне может знатно влететь за прогулы. Я открою? – спросил он у меня, показывая пачку кукурузных хлопьев. Я кивнул. - И почему же она не на работе? – снова задал я вопрос, наблюдая за тем, как Фрэнк хозяйничает у меня на кухне, высыпая хлопья в глубокую миску, а затем заливая их молоком. - Разве это так важно? – спросил он, отправляя в рот ложку «завтрака», который, на самом деле, уже почти обед. - На самом деле, нет. Просто мне немного неловко смотреть на то, как ты хозяйничаешь в моем доме, - я сел напротив парня, разглядывая его. Я сам не заметил, как снова провалился в пучину собственных мыслей, а когда, наконец, вынырнул из них, Фрэнка уже не было на месте, а звук его шагов слышался на лестнице. Видимо, он пошел в мою комнату. Я поспешил за ним. В моей комнате было пусто, это означало только одно: недоумок все-таки перепутал комнаты и зашел в какую-нибудь другую. Меня раздражало такое его поведение, но язык просто не поворачивался накричать на него, а выгнать из дома – тем более. В конце концов, я и так был не слишком вежлив, поэтому вполне могу потерпеть его собственничество. Он ведь как-то терпел мое поведение. - Джи, эта комната просто потрясна! – голос Айеро доносился из комнаты Майки, что было не очень хорошо, поскольку у моего брата там ужасный беспорядок. Если он узнает, что в его комнате побывал кто-то посторонний, то сначала ему будет стыдно за бардак, а затем он будет злиться на меня, ведь это я впустил туда незнакомца. - Черт, Фрэнк. Это не моя комната, - открыв дверь, я обнаружил Фрэнка, лежащего на кровати Майки и рассматривающего плакаты с Anthrax. - Я знаю, что она не твоя. Просто заставь меня покинуть эту комнату, - Фрэнк с вызовом посмотрел в мои глаза, а я, в свою очередь, буркнул ему: «Наиграешься – придешь в комнату напротив», - и ушел. Через полминуты парень зашел в мою комнату. - Джерард, ты какой-то слишком уж… замкнутый, - вздохнул он, садясь на кровать рядом со мной. Вообще, он мог бы и лечь, но лежачее положение уже занято мной. – Я ни разу не видел, чтобы ты смеялся. - А над чем тут смеяться? – спросил я. - Нет. Я не это имел в виду. Ты вообще никогда не смеешься, - он посмотрел на меня, а я удивленно вскинул брови. - Парень, ты, должно быть, издеваешься. Я каждый день смеюсь так, что у меня потом живот болит. - Да нет же! Это ты, должно быть, издеваешься надо мной, потому что я ни разу за все то время, что нахожусь в нашей школе, не услышал от тебя искреннего смеха. В чем дело, Джи? Что заставляет тебя делать с собой то, что ты делаешь? – Я сел и внимательно посмотрел на Фрэнка, пытаясь найти в нем хотя бы намек на лицемерие или неискренность, но ничего такого в нем не было. Что-то подсказало мне, что ему можно доверять. - Ты не поймешь. Никто не поймет. – Но я упрямо игнорировал это «что-то». - А ты попробуй, расскажи мне. Может быть, все на самом деле не так тяжело, как ты думаешь? Всегда есть выход из сложных ситуаций. - Зачем тебе это нужно? Почему тебе так важно мое состояние? Разве не было бы гораздо проще, если бы ты просто взял и забил на меня, сделал вид, что ничего не знаешь, и не забивал бы себе голову моими проблемами, а своими? - Конечно нет! – он был рассержен моими вопросами. Его голос снова был таким, как тогда, в столовой, когда он отстаивал свою точку зрения. – Послушай, ты мне дорог. Чертовски, блять, дорог. И я просто не могу жить с мыслью, что такой человек, как ты, причиняет себе боль раз за разом. Мне больно смотреть на то, как ты натягиваешь улыбку, как ты пытаешься спрятать свои руки, как ты медленно умираешь, притворяясь самым живым человеком на планете. – Из меня, кажется, выбили весь воздух. Так вот, почему он не отстает от меня! Вот, почему каждый раз, когда он смотрит на меня, в его глазах застывают слезы. Это просто очередная оплошность сердца – влюбиться не в того, в кого нужно. Он мог бы свободно полюбить Томаса, Бена или еще кого-нибудь из нашей школы, но, почему-то, выбрал меня. Не специально, конечно. - Просто забудь меня. Я готов тебе помочь, я могу перейти в другую школу, чтобы ты больше никогда не видел меня и не слышал обо мне. Если человек влюблен в кого-то, кто режет себя, то он чувствует точно такую же боль, какую чувствует его возлюбленный в момент, когда холодное лезвие касается его кожи. Если влюбившийся, конечно, не сбегает сразу же после того, как узнает о тайне своего предмета воздыхания. На самом деле, это дерьмово. Особенно сейчас, когда я сам оказался в такой же ситуации. Даже тогда, когда я хочу причинять людям как можно меньше боли, я делаю это. Я не знаю, почему меня так сильно это волнует. Просто… я никогда не хотел жить, я причиняю боль себе, но я бы никогда не хотел причинить боль кому-либо, кроме самого себя. Если бы я хотел сделать это, то я бы перестал скрывать шрамы от родителей. Хотя, они, скорее всего, даже не заметили бы их. Слишком увлечены работой, чтобы заметить, слишком толстая пелена стоит у них перед глазами, чтобы они осознали, что наша семья не такая идеальная, какой они ее видят. - Что ты такое несешь?! – на его глаза снова наворачивались слезы. - Просто пообещай мне, что ты больше не будешь делать это с собой, - он взял меня за руки, тепло его ладоней согревало мои ледяные пальцы, а хватка, как и в прошлый раз, была стальная. – Это будет лучшее, что ты сделаешь для меня. - Я не могу пообещать тебе то, что не в силах выполнить, - проскулил я. Где-то на фоне промелькнула мысль, что сейчас Фрэнк разговаривает со мной настоящим. С тем самым Джерардом, чей голос иногда шепчет мне, что причинять себе вред – ненормально. Эта сторона меня просыпалась крайне редко, но все же просыпалась. И голос ее, хоть и тихий, все равно оказывал на меня определенное влияние. После тех ненавязчивых мыслей, что она шептала, я иногда задумывался над тем, что делаю. Да, это ненормально, да, это плохо, но я ничего не могу поделать с собой. Должно быть, это какая-то болезнь, наподобие анорексии и булимии. Но мне с ней комфортно, а это значит, что я не хочу избавляться от нее. Я просто хочу довести свое дело до конца. Я не буду обращать внимание на свою человечность. - Пообещай мне. Я не смогу спать, зная, что в этот же самый момент ты рассекаешь себе кожу, - его слезы скатывались все быстрее и быстрее, плач грозился перейти в самые настоящие рыдания. Сидя сейчас перед ним, я отодвинул на задний план осознание того, что за меня кто-то переживает настолько сильно, что готов впасть в истерику. Мне было важно успокоить его, дать ложную надежду, пообещав ему то, что он хочет. - Ладно! Хорошо. Я… я обещаю тебе, что больше не буду резать свои запястья, - Фрэнк поднял на меня свои опухшие и покрасневшие глаза. - Спасибо, - он отпустил мои руки, но уже через секунду я был заключен в крепкие объятия. *** Фрэнк ушел около получаса назад, оставив меня наедине с теми руинами, что остались от меня. Вместо мыслей в голове образовался тугой ком, который не позволяет мне разобраться в нынешней ситуации и в самом себе в целом. Я чувствую, что я запутался. С одной стороны, я не хочу, чтобы кто-то такой, как Фрэнк, мучился из-за того, что тот, в кого он влюблен, готовится к суициду. Я не хочу делать больно никому, я хочу перестать вести этот свой отсчет, перестать делать выводы после каждого пореза. Мне просто хочется выкинуть всю эту дурь из головы, найти смысл и начать жить заново, свободно нося футболки с коротким рукавом, а на испуганные взгляды прохожих говорить: «Все в порядке, я с этим справился!». И улыбаться: искренне, чисто, счастливо. Но еще я хочу довести себя до такого состояния, когда любая боль будет не осязаема, а я буду представлять собой ничего более, чем просто телесную оболочку из крови, мяса и костей. Однажды мне хочется сделать на себе такой глубокий порез, какой только возможно. Такой, чтобы он, наконец, дошел до вены и избавил меня от красной смеси, из которой я состою. Хочется избавиться от вечной апатии, меланхолии, серости и непонимания. Никто и никогда не понимал меня, даже когда я говорил то, что хочу, прямым текстом. Мое состояние запросто можно назвать тем шаблонным словом, которое сейчас так часто используют большинство подростков, - «безысходность». Это как раз то чувство, когда ты просто не знаешь, куда деваться. Чувство, когда выхода действительно нет, и хочется то ли рассмеяться, то ли разрыдаться. Вторая часть меня травилась от той желчи, которую я сам собственноручно запустил в свой организм. Может быть, неосознанно, но, так или иначе, сейчас она там, и я просто бьюсь головой об стену, пытаясь таким образом наказать себя за то, что Фрэнк страдает из-за меня. За то, что я – причина его плохого настроения и вечной отстраненности. Сейчас, более детально вспоминая последнюю нашу неделю общения, я вижу, что все это время он ходил задумчивый, а если и выныривал из собственных мыслей, то, как и я, притворялся, что участвует в разговоре и поддерживает его. Разница между нами была лишь в том, что я более искусно делаю это, а его руки, в отличие от моих, чисты. Я ненавижу, когда другие люди страдают, и я ненавижу источники их страданий. Из глаз текут слезы, тупая боль в затылке раздражает меня, а я упорно продолжаю «наказывать» себя. Мысль о карманном ножике, что сейчас лежит в прикроватной тумбочке, никак не покидает меня, но я изо всех сил стараюсь сдержать данное Фрэнку обещание. «Я обещаю, что больше никогда не буду резать свои запястья». Я замираю на месте. В обещании ничего не говорилось о лодыжках, о бедрах или о предплечье. Срываюсь с места, подлетаю к тумбочке и достаю оттуда ножик, мгновенно раскрывая его и делая порез на ноге. Кровь тоненькой струйкой стекает на небольшой коврик, но сейчас меня это не заботит. Гнетущее чувство постепенно ослабевает, а камень в груди будто бы куда-то исчезает, уступая место облегчению и спокойствию. *** - Дорогой, как ты? – первое, что произнесла мама, как только увидела меня на кухне, было именно это. Для нее я выглядел просто отлично, я это знаю, но она посчитала своим долгом спросить у меня о моем самочувствии (не о душевном состоянии), ведь еще утром я, вроде как, болел. - Спасибо, я в порядке. Как дела на работе? – чтобы хоть как-то поддержать беседу, я всегда задавал ей вопросы, ответы на которые знать не хотел, но она, наивно полагая, что мне это интересно, всегда давала развернутый ответ. Вот и сейчас, кружа по кухне, заваривая чай и доставая из шкафчика печенье, мама увлеченно рассказывала мне о своей работе, а я в это время пытался вспомнить, когда мы в последний раз говорили по-настоящему, не задавая шаблонные вопросы и не отвечая шаблонными фразами. За ужином Майки вел себя очень странно. Был молчалив (хотя это неудивительно), постоянно витал где-то в собственных мыслях, а затем кидал подозрительные взгляды то на меня, то на родителей. Впрочем, у него тоже бывают чудные мысли, поэтому я не стал зацикливаться на его поведении. Вечером, когда я сидел в Интернете, на мою электронную почту пришло письмо от Фрэнка. Оно было следующего содержания: Хэй, Джи, Я надеюсь, ты все еще помнишь данное мне обещание. Я доверяю тебе, поэтому сегодняшней ночью я спокоен за твое состояние. Впрочем, я пишу не только для этого. У меня есть кое-какая идея, касающаяся завтрашнего дня. Если ты не возражаешь, мы могли бы отлучиться на пару уроков и провести время в одном очень хорошем месте. Уверен, тебе там понравится. Заранее надеюсь на положительный ответ. хохо Фрэнк. Недолго размышляя, я, сам не понимая, почему, написал, что готов довериться ему и сбежать из школы на пару уроков. Не знаю, было ли это любопытство или что-то еще, чего я о себе не знаю, но я не посчитал нужным долго заострять все внимание на своих решениях. В конце концов, я часто делаю что-то, что выходит за рамки моего собственного понимания (взять хотя бы сегодняшний случай с обещанием), и если думать об этом постоянно, то можно сойти с ума. На данный момент я смертельно хотел спать, поэтому, выключив ноутбук и быстро приняв душ, я лег в кровать, под теплое одеяло и провалился в спокойный сон, впервые за долгое время.