ID работы: 2412314

I wanna see you be brave

Гет
R
Завершён
404
автор
Размер:
145 страниц, 21 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
404 Нравится 135 Отзывы 138 В сборник Скачать

Глава 6

Настройки текста
      На следующее утро меня не мучает похмелье — ещё один плюс вишнёвой настойки лихачей. А ещё я всё помню: и то, что Эрик говорил о Стайлзе, и стрельбу по бутылке в руке Дерека, и то, как кто-то в полной темноте покрывал поцелуями мою шею, и то, как под нашими сплетёнными телами прогибалась моя одноместная кровать. И то, что ничего не было — я не смогла прогнать окружившее меня блаженное помутнение от настойки и чужих поцелуев и провалилась в сон вчерашней ночью, а проснулась одна и в одежде.       Встаю с кровати и подхожу к зеркалу. Несмотря на то, что моя голова не болит, выгляжу я ужасно: не смытая с вечера косметика осела под глазами толстым чёрным слоем, помада размазана по подбородку, волосы сбиты в один огромный колтун, одежда помята.       — Вдова, ты го … — речь Четыре прерывается на полуслове.       Я ловлю на себе его взгляд через зеркало. Его глаза широко распахнуты, а на губах играет широкая улыбка.       — Заткнись, — рявкаю я, хотя Четыре ничего не говорит и лишь слегка содрогается в немом приступе смеха.       — Что вчера произошло?       Четыре проходит на мою часть комнаты и присаживается на край кровати. Я умываю лицо, старательно оттирая следы косметики.       — Небольшая пьянка, закончившаяся большим фиаско, — отвечаю я.       Схватившись за край майки, я стягиваю её через голову и кидаю в корзину для грязного белья. Меня не смущает присутствие Четыре рядом, потому что я никогда не рассматривала его как парня, а он меня — как объект симпатии.       — Дай мне водолазку, — я подхожу ближе к зеркалу и касаюсь подушечками пальцев алых пятен на шее. — Желательно с горлом.       Четыре молча подаёт мне одежду, и я надеваю её. Он не осуждает, и мысленно я ему благодарна.       — Кто это был хоть? — спрашивает он, когда я старательно вывожу новые чёрные стрелки на веках.       — Я не знаю.       Четыре поднимается и скрещивает руки на груди. Он меряет меня взглядом заботливого старшего брата через отражение в зеркале и хмурит брови. Я продолжаю краситься и делать вид, словно ничего особенного не произошло, хоть и сама чувствую этот неприятный осадок на душе и странное удушье там, где остались следы от чужих губ.       — Что значит, ты не знаешь? — уточняет Четыре спустя минуту.       Я разворачиваюсь к нему и тут же сталкиваюсь с непробиваемым гневом на его лице.       — Это значит, что я была пьяна, а в комнате было темно. Я снимала обувь. Дверь была открыта.       Четыре выпячивает челюсть.       — Почему ты не отказала?       — Я была пьяна, Четыре! — восклицаю я. — Очень пьяна. Какая-то моя часть даже хотела этого.       — И вы … Вы …       Четыре шевелит губами, пытаясь подобрать нужные слова. Мы никогда не разговаривали на такие интимные темы, и начинать эту традицию в такой ситуации было неловко не только ему.       — Нет. Я проснулась в одежде.       Четыре кивает. Он ещё некоторое мгновение смотрит мне в глаза, а затем исчезает за каменной стеной, разделяющей наши части комнаты. Через секунду я слышу, как громко хлопает дверь, обозначая его уход. Трясу головой, пытаясь очистить собственные мысли, но всё равно единственное, что я помню о том человеке — это то, что от него пахло вишнёвой настойкой. И у него были сильные, но такие нежные руки.       Я захожу в тренировочный зал к неофитам и застаю их кидающими ножи. Эрик расхаживает вдоль ребят, его лицо кислое, каким никогда не бывало раньше, и я предполагаю, что вчерашний захват флага его команда проиграла. Четыре стоит в стороне. Он первым замечает меня, но никак не реагирует, и лишь отворачивается, когда наши взгляды встречаются. Я не могу понять, в чём дело: он то ли презирает меня, то ли наоборот жалеет. Подхожу к Стайлзу и кладу ладонь на его плечо. Эрик знает, и мне больше нет смысла скрывать родство с собственным братом.       — Как дела? — бордо спрашиваю я.       Стайлза вздрагивает, а затем, когда поворачивает голову и видит меня, расплывается в улыбке.       — Мы вчера выиграли! — говорит он. — Четыре выбрал меня в свою команду, и мы победили!       Я треплю его по волосам. Он снова поворачивается лицом к мишеням и кидает нож. Тот ударяется о дерево рукояткой и отскакивает прочь.       — Попробуй вот так, — я выхватываю следующий нож из его руки и показываю, как его правильно нужно держать.       Затем отвожу руку назад, замахиваясь, и кидаю кинжал вперёд. Он попадает не в центр, но близко к нему, входя лезвием в мишень по самую рукоять.       — Это просто, если не махать рукам с таким остервенением, — объясняю я. — Обращайся с ножом, как со своей девушкой: нежно, но настойчиво.       Скотт, стоящий рядом с моим братом и слушающий мои указания, хмыкает. Стайлз толкает его в плечо.       — Что? — спрашиваю я, улыбаясь.       — Ничего, — Скотт пожимает плечами.       Стайлз выглядывает из полоски неофитов и ищет кого-то. Я вижу, как рыжая Лидия машет ему рукой, когда их взгляды пересекаются. Щёки моего брата тут же вспыхивают.       — Ооо, — понимающе протягиваю я. — Лидия, значит. Хороший выбор, Стайлз!       Брат смотрит на меня осуждающе, но я лишь качаю головой и прохожу дальше вдоль неофитов, чтобы поглядеть на результаты каждого. Лучше всех получается у Джексона, и это меня уже не удивляет, разве что немного беспокоит. Я обхватываю руками свой корпус и похожу до самого последнего неофита, коим является Лидия. Один из её ножей плотно сидит в деревянной мишени довольно близко к центру, остальные три — по краям.       — Вау. Очень, очень неплохо, — присвистываю я.       Лидия поворачивается ко мне вполоборота и благодарно улыбается.       — Как у … Стайлза дела? — интересуется она.       Теперь и мои губы растягиваются в улыбке.       — Не так хорошо, как у тебя. Он у меня по меньшей степени лихач, а по большей — …       — Эрудит, — договаривает за меня Лидия.       Я киваю и отхожу прочь от девушки, полностью погружённая в свои мысли. Если уж Лидия — бывшая эрудитка — сказала, что Стайлз сильно смахивает на члена её фракции, то это говорит о многом. Даже не так — это в буквальном смысле слова кричит о его неправильном выборе. Подхожу к Четыре и встаю рядом с ним так близко, что наши руки соприкасаются.       — Ты злишься на меня? — шёпотом спрашиваю я.       — Нет, — Четыре отвечает, но не сразу. — Я злюсь на того, кто воспользовался тем, что моя сестра была не в состоянии дать отпор.       Я опускаю взгляд на свои ботинки и кусаю губы, пока до меня доходит смысл его слов. Он назвал меня сестрой — первый и, возможно, последний раз в жизни.       — Ничего плохого ведь не случилось, Четыре.       — А могло бы.       — Но не случилось, — повторяю я.       Поднимаю голову и неожиданно сталкиваюсь взглядами с Эриком. Он смотрит на меня как-то странно, не ухмыляется и не скалится, как делает это обычно, а лишь буравит хмурым взглядом и снова обращается к неофитам.       — А с ним что? — интересуюсь я.       — Его команда проиграла в захвате флага. Ты же знаешь, что он воспринимает это слишком серьёзно — как дело чести, или вроде того.       Я киваю, соглашаясь со словами Четыре. Эрик сейчас действительно ведёт себя так, словно его принципам наступили на горло.       — Ты не видел Дерека?       Четыре смотрит на меня сбоку.       — Ещё нет, а что?       — Мы вчера пили вместе … Может, он видел того незнакомого Ромео, который ко мне приходил?       Я смеюсь, но смех выходит абсолютно не искренним, и мы оба — и я, и Четыре, — понимаем, почему. Я стараюсь делать вид, что здесь, в Лихости, всякое бывает: и пьянства, и драки, и развратные приключения. Возможно, так оно и было, но не для меня. Та часть моей личности, что всё ещё принадлежит Товариществу, говорила о том, что стоит соблюдать лишь лёгкие дружеские контакты, а та, которая, согласно проверке склонностей, мне диктуется Альтруизмом, говорила правилами морали.       Я до сих пор едва ли понимала, почему послушала сердце и выбрала Лихость вместо того, чтобы послушать разум.       — Сегодня он с утра уехал в город, — вдруг говорит Четыре. Он трёт переносицу указательным и большим пальцами. — Он мне вчера об этом говорил. К обеду должен вернуться.       В голове мелькает странная мысль о вчерашнем вечере: мог ли Дерек быть тем парнем, что с такой наглостью и нежностью целовал моё лицо? Я знала о том, что у него есть ко мне чувство привязанности — чуть больше, чем дружеской, — но я была уверена, что это никогда не перерастёт во что-то большее без моего желания. Я запускаю пальцы себе в волосы, ероша их. Спускаюсь ниже, к шее, там, где остались светло-алые отметки, и касаюсь их через ткань воротника под горло, а затем ловлю себя на мысли о том, что хочу узнать, кто это был не из-за обиды, а из-за благодарности. Никто и никогда не целовал меня, тем более так, словно я была чем-то особенным.       По крайней мере, именно так мне вчера показалось.       Но к обеду Дерек не возвращается. Я жду его в столовой до того момента, пока она полностью не пустеет, а затем отношу свой поднос с тарелками и иду к неофитам-лихачам, чтобы посмотреть, как дела с метанием ножей идут у них. Ранее Четыре рассказал мне о том, что в этот раз за все ступени Инициации будут отсеяны шесть человек, что в три раза больше числа отчисленных в моё время. Неофитов-переходников девять, а лихачей — семь, что значит, Стайлзу нужно хорошенько потрудиться для того, чтобы не вылететь.       Вечером я ложусь в кровать раньше обычного времени. Думаю о том, что через два дня — День посещений, а это значит, что придёт отец. Я уверена в этом, потому что два года назад во время моей Инициации он пришёл и около десяти минут крепко прижимал меня к себе. Он скучал, но ещё он был так сильно горд за свою дочь, которая пошла по его стопам и выбрала Лихость, что просто не мог совладать со своими эмоциями. Именно поэтому в тот день он не привёл с собой Стайлза, хотя и ему можно было прийти — он не хотел показать сыну, что с ним станет, если тот последует за своей сестрой.       Переворачиваюсь на бок лицом к стене и подкладываю под щёку сложенные ладони. Слышу, как открывается дверь, а затем кто-то входит внутрь и на мгновение замирает, наверняка, прислушиваясь. Глухой звук ботинок, которые поставили на полку, шуршание шагов по каменному полу и скрип кровати, прогибающейся под чужим телом.       — Вдова?       Четыре не проверяет, дома ли я, потому что знает, что дома. Он просто хочет поговорить.       — Чего? — откликаюсь я.       — Ты в порядке?       Я задумываюсь буквально на пару секунд.       — Скорее да, чем нет. — Пауза. — Ты опять был в пейзаже страха?       — Да.       Снова скрип кровати — я представляю, как Четыре вертится на месте, но не потому что ему не удобно, а потому что мы снова говорим на эту тему.       — Всех демонов не убить, Тобиас, — произношу я.       — По крайней мере, я могу попробовать сделать их слабее, Джессика, — отвечает он.       Я закрываю глаза, хоть и не собираюсь спать.       — Четыре?       — Да?       — Я когда-нибудь говорила тебе, что моя проверка склонностей показала Альтруизм?       Четыре молчит. Довольно долго, что я даже успеваю подумать, что он заснул. Но потом слышу, как скрипит кровать, а затем и тихие шаги, направляющиеся в мою сторону.       — Это правда?       Четыре появляется в моей части комнаты. Я сажусь в кровати и хлопаю ладонью рядом, приглашая его присесть. Он так и делает.       — Да. Не знаю, что именно этому сопутствовало, но женщина из Правдолюбия, тестирующая меня, сказала, что мой результат — Альтруизм. Странно, да?       Четыре неопределённо качает головой.       — Что показала твоя проверка? — спрашиваю я.       Четыре молчит. Он переводит свои синие глаза с моего лица куда-то перед собой, сцепляет руки в замок и просто сидит, словно тонет в собственных воспоминаниях.       — Альтруизм, — наконец говорит он.       Я усмехаюсь.       — А мы не такие уж и разные.       Четыре снова переводит взгляд на меня и приподнимает левую бровь. На его губах еле заметная улыбка. Другим бы показалось, что его лицо всё такое же хмурое, как и обычно, но я вижу её — маленькую, растягивающую только уголки губ.       — Представь, если бы мы встретились там, — говорю я. — Ты — в тех же серых одеждах, а я — в жёлто-красном платье и с огромной копной каштановых волос, которые потом всю жизнь пришлось бы укладывать в низкий пучок. Интересно, мы бы с тобой дружили? Ну, или хотя бы хоть изредка разговаривали.       Четыре чешет затылок.       — Я бы не остался в Альтруизме.       Я с секунду удивлённо на него смотрю, ожидая пояснения, а затем поджимаю губы, вспоминая о том, как с Тобиасом обращался его отец.       — Да, я знаю, — виновато произношу я. — Прости.       — Почему ты выбрала Лихость? — вместо того, чтобы говорить на больную тему, спрашивает Четыре.       Я пожимаю плечами.       — Я всегда знала, что нахожусь не на своём месте. В смысле, Товарищество? Серьёзно? Да если бы все дружелюбные ходили с такими лицами, как моё, нас бы считали самой хмурой фракцией в мире, — (Четыре хмыкает и согласно кивает). — К тому же, я терпеть не могла все эти песни под банджо: мы собираем зёрна — мы поём; мы готовимся ко сну — мы поём; мы, чёрт возьми, поём даже тогда, когда рот занят едой. Это ужасно надоедает! Быть всегда довольной абсолютно всем … Не то, чем я бы хотела заниматься всю свою жизнь.       — Так почему же именно Лихость? — уточняет Четыре.       - Я крала книжки для брата из общей библиотеки, в свободное время лазала по деревьям и отрабатывала удары на мешках с зёрнами, но делала это не потому что хотела стать лихой, а потому что мне это нравилось.       — Ты таскала книжки для брата — вот он, твой альтруизм. Очень извращённый, конечно, но всё-таки альтруизм.       Я смеюсь. Слегка пинаю Четыре ногой в бедро. Он пожимает плечами, встаёт с места и, прежде чем вернуться на свою половину комнаты, замирает у конца каменной стены.       — Думаю, что мы бы общались, — говорит он. — Навряд ли я бы мог не обратить внимание на самую болтливую в городе альтруистку.       Я стою спиной к доске с именами. Стараюсь спрятать дрожащие ладони и сую их в широкие карманы платья. Во рту пересохло, а на лбу чувствуется испарина. Стайлз и Джексон — первая пара сегодня на тренировке по рукопашному бою.       Четыре стоит чуть впереди меня. Он выглядит расслабленным, и это меня раздражает. Эрик расхаживает вдоль арены, выжидающе поглядывая на выходящих в центр неофитов.       Я молюсь о том, что Стайлз вспомнит хотя бы один приём из тех, что ему показывал Дерек. В идеале, ему нужно победить, чтобы подняться выше по рангу, но если он хотя бы не отключится на первой же минуте, то тоже получит достаточно очков, потому что он намного слабее Джексона. Я задерживаю дыхание, когда парни встают в стойку.       Первый удар пытается нанести Джексон — он выкидывает руку с кулаком вперёд, но Стайлз уклоняется, уводя корпус в сторону, и выбрасывает руку в ответ, попадая Джексону точно под рёбра. Я сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Джексон сжимается от боли всего на мгновение, прежде чем нанести повторный удар и теперь уже попадает в цель — я слышу, как под его кулаком хрустит челюсть Стайлза. Поджимаю губы, когда тот падает на маты, но тут же совершенно неаккуратно встаёт на ноги, всё ещё покачиваясь. Неожиданно для меня и всех остальных, с диким криком он несётся на Джексона и врезается в него в попытке сбить с ног. Разумеется, это у него не выходит, но бывший правдолюб на мгновение теряет равновесие, и этого достаточно для того, чтобы Стайлз развернулся и ударил ему локтем в грудь.       Я прижимаю ладонь ко рту, когда вздох почти срывается с моих губ. Стайлз вытирает с лица проступившую кровь, пользуясь мгновением перед тем, как Джексон очухивается и снова готовится нападать. И удача больше не на стороне Стайлза. Джексон бьёт сильно, Джексон бьёт точно, Джексон больше не даёт Стайлзу ни единого шанса. Лицо моего брата заливает кровь, когда он падает на бок, сжавшись в комок. Я стремительно направляюсь к арене, но Четыре перехватывает меня за руку, прежде чем я успеваю наделать глупостей.       — Вдова, — рявкает он, понизив голос. - Нет.       Я смотрю на Эрика. Он неотрывно следит за тем, как Джексон методично наносит удары по телу моего брата, а затем вдруг неожиданно произносит «Хватит!». Четыре тут же выпускает мою руку, и я бросаюсь на арену, помогая Скотту поднять Стайлза на ноги и оттащить прочь. Он едва ли в сознании, но я отчётливо слышу, как он что-то бормочет.       — Тихо, Стайлз, — шепчу я. — Тихо.       Но парень не прекращает что-то бубнить до тех пор, пока мы не дотаскиваем его до медкорпуса, где укладываем на кровать и предоставляем в руки профессионалов. Прежде чем уйти, я хватаю его за ладонь и крепко сжимаю, а он слабо притягивает меня к себе, чтобы я наклонилась ближе, и только тогда я различаю:       — Я просто хотел, чтобы ты мной гордилась.       Мне хочется сказать ему, что я всегда гордилась им, потому что он мой брат, мой Дженим — тот, кто всю мою сознательную жизнь идёт со мной плечом к плечу, тот, кто пытается защитить меня даже тогда, когда я не нуждаюсь в защите, тот, кто выбрал Лихость, идя за зовом сердца, вместо того, чтобы идти за голосом разума и выбрать Эрудицию.       Но вместо этого я молча выхожу вслед за Скоттом.       Мы стоим в Яме — я и неофиты, надеющиеся увидеть сегодня своих родителей. Стайлз рядом — его лицо отливает синим и фиолетовым, нижняя губа непропорциональна распухла, один глаз заплыл. Его пальцы неожиданно хватают меня за предплечье, и я прослеживаю направление его взгляда — да, так и есть: отец здесь. Он замирает в нескольких шагах от нас, поджимает губы и слегка улыбается, приподнимая брови. На нём широкие красные штаны, такого же цвета кофта и жёлтый длинный жилет. Я машу ему свободной рукой, а затем бросаю косой взгляд на Стайлза. Отец не должен был увидеть его таким. Это моя вина.       — Ребята, — шепчет папа, прежде чем заключить нас обоих в объятия.       Он него пахнет землёй и свежим хлебом, и я закрываю глаза, чувствуя себя дома. Желудок сжимается в тугой узел. Я шумно сглатываю.       — У меня дежавю, — говорит он, выпуская нас из объятий. — Два года назад я видел точно такие же синяки на лице Джессики.       Он шутит, но я вижу, как грустны его глаза. Мне кажется, что за эти два года, что я его не видела, он постарел лет на десять. Папа обхватывает лицо Стайлза своими ладонями и внимательно изучает каждый синяк. Стайлз качает головой, словно его эти раны совсем не волнуют. Я улыбаюсь, пытаясь сдержать слёзы. Несмотря ни на что, мы остались семьёй. Мы всегда ею были: когда мама заболела и умерла, когда я ушла из фракции, и когда из неё ушёл Дженим. Мы единственные, кто не верит в то, что фракция превыше крови.       — Как у тебя дела? — спрашивает отец у Стайлза, а затем переводит взгляд на меня. — У вас обоих?       — Всё хорошо, пап, — отвечает Стайлз.       Я согласно киваю.       — Он справляется, — добавляю я, кладя Стайлзу ладонь на плечо. — Он молодец.       — Здесь ничего не изменилось с тех пор, как я покинул Лихость, — начинает отец. Он обводит взглядом Яму, и я на его губах появляется улыбка, которую я никогда не видела раньше.       — Кое-что всё-таки поменялась, — отвечаю я. — Правила стали жёстче, потому что лидеры стали намного глупее.       Отец внимательно смотрит на меня.       — А как же Тимоти?       У меня в горле образуется огромный комок.       — Он … мёртв.       Отец округляет глаза.       — Что?       - Пап, — делаю вид, что обнимаю его и Стайлза, а сама начинаю шептать ему на ухо. — Что-то творится здесь … Правила ужесточаются, и я пока не разобралась, в чём причина, но обещаю, что защищу Стайлза любой ценой.       Я выпрямляюсь. Отец не сводит с меня пристального взгляда, но кивает. По его глазам я вижу, что он всё понял — мой отец, который не знал, как петь своему сыну колыбельную, когда всё, что он хочет — это почитать, или как объяснить дочери, что нельзя затевать драки, потому что это противоречит законам фракции, всё понял.       — Я люблю вас, — произносит он.       — И мы тебя, пап, — отзывается Стайлз.       Я вижу, как он смотрит на нас с гордостью и грустью, и моё сердце сжимается при мысли о том, что в Товариществе он остался совсем один.       — Пожалуйста, будьте осторожны.       — Ты тоже.       Он кивает, и ещё раз обнимает нас на прощание. Никуда не ушли его черты рождённого Лихача — он знает, что здесь не в цене долгие прощания. Мы со Стайлзом смотрим ему в след, пока он не исчезает за поворотом. Молчим, но я знаю, что мысли у нас в головах одинаковые — нам жаль: его, самих себя, тех, кто погибает или становится бесфракционниками из-за произвола лидеров Лихости. Теперь, когда отец ушёл, мы снова остались вдвоём против всего мира — так было всегда, сколько я себя помню.       — Ты в порядке? — спрашиваю я, переводя взгляд на Стайлза.       — Моё лицо горит огнём, — отвечает он. — А так — вполне.       Я ухмыляюсь.       — Тебе нужна ещё практика. Начал ты очень даже неплохо.       — Практика? Против Джексона мне нужно ружьё!       Я смеюсь и приобнимаю брата за плечи.       — Пойдём. Скоро обед.       — Тебе придётся кормить меня с трубочки, — Стайлз оттопыривает нижнюю губу. — Она так распухла, что я не могу есть с ложки.       — Тогда будешь есть руками, — предлагаю я.       Теперь смеётся Стайлз, и на короткое мгновение я успеваю почувствовать себя счастливой. Точнее, ровно до тех пор, пока, войдя в столовую, не встречаюсь взглядом с Эриком.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.