I wanna see you be brave

      Чем бы не был взрыв, он, должно быть, разнёс весь первый этаж. Абигейл плачет, Айзек просит её успокоится, а я подлетаю к Лу, который пытается сохранять спокойствие.       — Здесь есть запасной выход? — спрашиваю я, пытаясь перекричать всхлипы Абигейл.       Мужчина кивает.       — В северном крыле есть старая пожарная лестница, — отвечает он. — Что это было? Взрыв? Нас атакуют?       Я перевожу взгляд на Джека Кана. Он без сознания. Сейчас Абигейл, сидя на коленях, прижимает его к себе словно сына. Большинство истинных альтруистов — такие, как Абигейл: слишком восприимчивые к насилию, слишком впечатлительные, слишком слабые. Не все, разумеется. Есть ещё такие, как Айзек — их голова остаётся холодной даже в таких ситуациях.       — Нужно уходить, — произносит Айзек. — Если это нападение, то скоро они доберутся и до нас.       Нет времени думать. Я согласно киваю и прошу Айзека помочь Абигейл подняться. Женщину трясёт, она еле стоит на ногах и потому не сопротивляется, когда Лу и Айзек закидывают её руки на свои плечи. Мы выходим из комнаты в коридор: я бегу первая, Лу командует моим направлением, указывая, где нужно повернуть. Мимо нас проскальзывают испуганные правдолюбы. Я пытаюсь остановить кого-нибудь из них и спросить, что случилось, но они в такой панике, что едва ли осознают, что именно я говорю.       — Мама? — Чей-то громкий голос перекрикивает весь окружающий шум.       Я оборачиваюсь. Девушка лет шестнадцати с длинными светлыми волосами и большими карими глазами выглядывает из-за двери одной из смежных с коридором комнат. Абигейл тут же приходит в себя. Она отталкивает Лу и Айзека и бежит навстречу девушке.       — Эрика!       Девушка делает шаг прочь из комнаты. Мать и дочь обнимаются. Я жду пару секунд, а затем кричу, что у нас нет на это времени. Тогда Абигейл тянет Эрику за руку, чтобы та присоединилась к нам.       — Эрика, верно? — спрашиваю я на ходу. Блондинка кивает. — Ты не знаешь, что случилось?       — Бомба, — коротко отвечает она. — Моя соседка по комнате видела, что на Луизе был какой-то странный жилет. Она сказала, что это лишь небольшая плата за настоящий мир, а затем стукнула себя кулаком в грудь, и случился взрыв. Но он не убивает, он… парализует.       — Откуда ты знаешь?       — Моя соседка находилась в лифте, и двери почти успели закрыться, прежде чем Луиза сделала это. Но крохотная часть синего дыма сумела пробраться, и вся левая часть её тела оказалась парализованной.       — Где она? — спрашиваю я. — Где твоя соседка?       Мы останавливаемся перед дверью, ведущей к пожарной лестнице. Эрика смотрит прямо мне в глаза, когда честно отвечает:       — Я оставила её. Вместе бы мы не успели сбежать.       — Надо вернуться, — произношу я. — Надо спасти как можно больше людей.       — Нет, — Эрика качает головой и тянется к дверной ручке. — Перед тем, как активировать бомбу, Луиза сказала, что будут и другие…       Кто-то в конце коридора окликает нас. Я оборачиваюсь и вижу парня. На вид ему не больше тринадцати, у него длинные русые волосы, чёлка которых спадает на лоб, длинный шрам на щеке и дрожащие руки.       — Это сын Луизы, — шепчет Лу. Только сейчас я замечаю на парне тот самый жилет, о котором говорила Эрика: чёрный, с какими-то синими вставками.       Парень заводит руку с ладонью, сжатой в кулак, перед собой, и одновременно с ним я поднимаю пистолет в воздух.       — Стой! Не делай этого, парень!       — Меня зовут Грэгори, — отвечает он сдавленным голосом. Похоже, он только недавно начал ломаться. — И я должен это сделать!       У Грэгори стеклянные карие глаза. Они одновременно и его, и не его вовсе. Грэгори смотрит в одну точку перед собой, и я не знаю, в какую именно.       — Это лишь небольшая плата за настоящий мир, — говорит он.       Я не могу стрелять в ребёнка. Вместо этого я кричу Эрике, и она толкает дверь от себя, за ней успевает проскочить Лу и Айзек. Я должна быть следующей, но меня оглушает взрыв, и мощная ударная волна бьёт меня в спину и выносит через открытый дверной проём. Пожарная лестница расположена снаружи; я врезаюсь животом в ржавую железную перекладину и перелетаю её головой вперёд. Успеваю схватиться за один из штырей, выворачивая собственную руку. Резкая боль пронзает каждую её клеточку. Я громко кричу. Мне с трудом удаётся развернуться, чтобы через промежутки между штырями увидеть, что происходит на этаже.       Лучше бы я этого не делала.       От Грэгори осталось только кровавое пятно на полу и брызги на стенах: бедный парень стал эпицентром ударной волны, которая разорвала его на мелкие части. Вижу Абигейл, её волной отбросило чуть левее меня, точно в стену. Сейчас она лежит, раскинув руки в стороны и широко распахнув глаза. Лоб женщины рассекает кривая кровоточащая рана. К ней медленно подбирается синий парализующий дым. Я осторожно опускаю голову вниз. Прыгать высоко, продолжать висеть — тоже не вариант.       Хватаюсь за ржавый штырь здоровой рукой, опуская раненую. Она повисает вдоль корпуса, словно верёвка. Я пытаюсь подтянуться, но ноги кажутся тяжелее, чем обычно.       Синий дым уже поглотил половину тела Абигейл. Она мертва, и теперь я следующая. Когда дым коснётся моих рук, они перестанут сжимать спасительный штырь, и я мешком рухну вниз. Даже если останусь жива, но навсегда стану калекой. А это в моей ситуации равносильно смерти.       — Джессика! — слышу я голос Айзека совсем близко.       Ещё через секунду он уже нависает надо мной, перекинувшись через перекладину, хватает меня чуть выше локтя и пытается поднять наверх. Я помогаю ему, подтягиваясь на здоровой руке. Синий дым уже практически переступил порог пожарной лестницы, и когда я наконец оказываюсь на ногах, мы с Айзеком сразу же пускаемся вниз по лестнице. Я перепрыгиваю через несколько ступенек сразу, и приземление на ноги каждый раз отдаётся глухой болью в руке.       Вот она, земля. Так близко, что я практически выдыхаю — спаслись. Но вдруг что-то с тяжёлым стуком падает за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу Айзека. Он плашмя развалился на ступеньках.       — Ноги! — кричит он.       Пока Айзек помогал мне, он совершенно не позаботился о том, что его может коснуться синий дым. Я поднимаюсь обратно. Паника подкатывает к горлу, вырываясь наружу приглушённым всхлипом. У меня ранена правая рука, обе ноги Айзека парализованы. Как мне его донести?       — Лу! — кричу я туда, куда практически сумела добраться. - ЛУ!       Остаётся лишь надеяться на то, что он ещё там, на то, что он — не предатель. И вот мужчина появляется в начале лестницы. Не задаёт вопросов и не просит поторопиться — лишь бежит ко мне навстречу, готовый помочь. Я киваю ему на Айзека, и он тут же подхватывает его за руки, приподнимая корпус, приседает, забрасывает тело парня себе на спину и снова выпрямляется. Айзек не маленький, но я только сейчас замечаю, что и Лу тоже.       Мы преодолеваем оставшееся расстояние до земли, а дальше по моему указанию бежим в сторону Втулки к центру города. Вокруг нас на улице в панике мечутся правдолюбы, сбивая друг друга с ног и сбиваясь в группы. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то просит о помощи. Я позволяю себе остановиться и обернуться, чтобы посмотреть на Супермаркет Безжалостности. Он практически не пострадал, разве что на каждом этаже выбито или разбито хотя бы одно окно — такое своеобразное обозначение места, где последователь Джанин, Макса и Эрика привёл в действие парализующую бомбу. Из некоторых окон всё ещё продолжает валить синий дым.       — Где моя мама? — Эрика подходит ко мне, воспользовавшись тем, что я стою на месте и не понимаю, как можно двигаться дальше.       Она повторяет свой вопрос с интервалом в несколько секунд, стоя прямо перед моим лицом. Я молча качаю головой. Слёзы оставляют мокрые дорожки на моих щеках. И тут Эрике срывает крышу: она кидается на меня, толкая, и я падаю на спину, не в силах сопротивляться. Новый очаг боли открывается в пояснице. Эрика делает шаг вперёд, сжимая руки в кулаки, будто бы готовится ударить, но её отвлекает Лу, кричащий не своим голосом:       — Не время, Эрика! Уходим!       Подбородок Эрики дрожит. Она произносит что-то одними губами, а затем следует за Лу, несущим Айзека на спине. Я с трудом поднимаюсь, опираясь на здоровую руку. Ноги ватные, голова тоже. Крики правдолюбов слились в одну громкую и протяжную мольбу о помощи, а перед глазами всё ещё стоит пустое лицо мальчишки по имени Грэгори.       Война началась без объявления.       Мы бежим прочь от Супермаркета Безжалостности, когда как другие бегут туда, чтобы помочь правдолюбам. Я должна чувствовать укор совести за то, что не вернулась за ранеными, но всё, что чувствую — боль: в руке, в копчике, в сердце. Особенно в сердце.       За сдвинутыми планами Эрика, Макса и Джанин наверняка стоит что-то из ряда вон выходящее. Какова вероятность того, что Стайлз ещё жив? А Четыре? Дерек? И все те, кто хоть раз улыбнулся мне, хоть раз сказал что-то хорошее, хоть раз выпивал со мной?       Если они объявили войну раньше времени, значит, на это у них были причины. Наверняка, Эрик сразу прознал, что я ушла. Тот факт, что я не ошиваюсь рядом с друзьями, или братом, или другими неофитами, насторожил его в первую очередь. Он, должно быть, сразу же стал расспрашивать обо всём Четыре, а когда тот сказал ему то, что по нашему плану должен был сказать, Эрик забил тревогу.       Он никогда не поверил бы в то, что я ушла без веской на то причины.       — Джессика, ты в порядке?       Я трясу головой, пытаясь сконцентрировать внимание на лице Лу. Он остановился, чтобы сделать передышку, и сейчас осторожно прислоняет Айзека к фонарному столбу. Тот цепляется за металл пальцами и медленно скользит вниз, пока окончательно не приземляется на асфальт.       «Как я могу быть в порядке? Хочешь правды, правдолюб? Я, чёрт возьми, в панике, потому что не знаю, что происходит! Почему-то в своей собственной голове я представляла всё совсем по другому! А тут жертвы! Тут раненые люди!».       — Да, — рассеянно киваю я.       Но Лу не обмануть, и мы оба это понимаем, но вместо того, чтобы выяснять, кто прав, а кто виноват, принимаем негласный обет: он спрашивает — я вру, и все довольны.       — Почему ты бросила её? — спрашивает Эрика.       Я оборачиваюсь. Она стоит в нескольких шага от меня.       — Я не могла её спасти. Мне самой нужна была помощь… Если бы не Айзек…       — Зачем ты привела её с собой? — перебивает Эрика. Её голос режет не хуже ножа. — Она слабая. Всегда была слабой. Альтруизм был её спасательным жилетом, а ты взяла и скинула её с обрыва.       — Твоя мать сама пошла с нами, — подаёт голос Айзек. — Она подумала, что так тебе легче будет нам поверить. Она тебя хотела спасти, вот и пошла. Так что уймись, и если хочешь кого-нибудь обвинить, то попробуй начать с себя.       Эрика поджимает губы в тонкую полоску. Её красная помада смазывается, оставляя лишние линии на подбородке. Я отворачиваюсь и подхожу к Айзеку. Он упирается спиной в фонарный столб и смотрит на меня из-под густых ресниц. Я присаживаюсь рядом с ним на колени.       — Спасибо, что спас меня, — говорю я. Здоровой рукой поправляю его кофту, чтобы она снова прикрыла пистолет, заправленный за ремень штанов.       — Не очень-то у меня получилось, — ухмыляется он и опускает взгляд на свои ноги. — Как думаешь, надолго всё это?       — Понятия не имею, — честно отвечаю я.       — У меня хватит сил на то, чтобы дотащить тебя до общины альтруистов, — произносит Лу.       Мужчина снимает пиджак и остаётся лишь в одной белой футболке, обтягивающей его внушительную мускулатуру. Он заправляет волосы за уши, на мгновение накрывает ладонями лицо и тяжело вздыхает.       И я не виню его. Не вину его в том, что когда он убирает ладони от лица, дрожит его подбородок. Не виню Эрику в том, что она хочет одновременно и убить меня и упасть на землю, захлёбываясь в слезах. Не виню Айзека за то, что он беспомощно смотрит на свои ноги, надеясь на то, что снова сможет ходить.       Всё, что я делаю — это прижимаю опухшую руку к груди и закрываю глаза. Тяжело вдыхаю и долго выдыхаю.       — Не понимаю, — шепчу я с закрытыми глазами, — не понимаю. У нас должно было быть два дня. Я должна была предупредить их… Должна была спасти.       Чья-то ладонь ложится мне на плечо. Я открываю глаза. Передо мной на корточках сидит Лу. Он молча перехватывает мою больную руку и повязывает вокруг неё свой пиджак, фиксируя запястье. Рукава он связывает вместе и перекидывает мне через шею, словно повязку. Я благодарно улыбаюсь.       — Практически все остались живы. Когда сыворотка рассеется, можно будет вернуться и помочь раненым.       Я киваю. Лу прав, в конце концов, они не открыли по нам огонь или не использовали настоящие бомбы, способные убить всех. Возможно, именно в этом их главный просчёт: они разозлили тех, кого планировали уничтожить. Джанин, Эрик и Макс обозначили себя — теперь очередь за нами.       Лу помогает мне встать на ноги. Эрика продолжает стоять особняком и смотреть туда, где осталась её мама. Даже если девушка решит пойти с нами дальше, мне не хватит времени для того, чтобы подобрать нужные слова и объяснить ей, как мне жаль.       — Эрика, — зову я.       Плечи девушки опускаются на выдохе.       — Я не собираюсь…       Но оставшаяся часть её слов тонет в новом взрыве. Земля под ногами идёт ходуном. Я верчусь на месте, но не вижу ничего, что могло быть поражено, пока не слышу громкого крика Эрики. Девушка подрывается с места и бежит туда, откуда мы только что вернулись. Я, не думая, следую за ней. Когда квартал полуразрушенных многоэтажек остаётся позади и передо мной снова возникает Супермаркет Безжалостности, я прикладываю ладонь к губам, сдерживая всхлип: теперь здание в несколько этажей больше похоже на ту часть Чикаго, которая в наше время уже не пригодна для жилья. Супермаркет Безжалостности превратился в руины.       Я верчу головой, пытаясь сквозь толстую пелену пыли различить хоть одну живую душу.       Где-то вдалеке кричит женщина. Плачет ребёнок.       Кто-то зовёт папу. Кто-то проклинает богов.       Я стою в эпицентре того, что когда-то называлось кварталом Правдолюбия, и глотаю собственные слёзы вперемешку с пылью.       В воздухе стоит сильный запах металла.       Я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.       Прихожу в себя я не сразу. Сначала до меня доносятся чьи-то крики: где-то совсем рядом кто-то пытается достучаться до меня. А затем чувствую крепкую хватку тонких пальцев у себя на предплечьях и пытаюсь открыть глаза как можно шире, словно это поможет видеть окружающий мир лучше.       — Эй, очнись!       Я быстро-быстро моргаю. Надо мной нависает Эрика, её глаза блестят от слёз: некоторые из них прокладывают мокрые дорожки по линии её подбородка и обрушиваются на мой свитер. Я очнулась, я в сознании, я в порядке. Просто не было времени подготовиться.       Эрика выпускает меня, когда видит, что я пытаюсь встать. От помощи я бы не отказалась, но она её не предлагает. Супермаркет Безжалостности превратился не просто в руины — он стал братской могилой для целой фракции тех, кто ценил правду и справедливость.       Не знаю, сколько минут я была в отключке, но пыль немного рассеялась, и теперь я вижу, что кое-кому удалось выжить. В основном они ранены, но, по крайней мере, могут передвигаться. Я подбегаю к первому же человеку, который сидит на земле и, обхватив колени руками, раскачивается взад-вперёд.       — Ты в порядке? — зову я.       На меня поднимает глаза мужчина примерно одного возраста с Лу. Несмотря на крупное телосложение и щетину на лице, он кажется мне таким маленьким и хрупким, что я не обращаюсь к нему на «вы», когда предлагаю руку помощи. Мужчина отвечает, что в порядке, но его тут же рвёт прямо себе на ноги.       — Всё будет хорошо, — тихо бросаю я, а затем ищу глазами тех, кто более беспомощен, чем этот бедолага.       Эрика поднимает с земли маленькую девочку. Её ноги в белых колготах покрыты красными пятнами. Везде лежат правдолюбы: кто в сознании, кто нет. В четыре руки мы с Эрикой не сможем помочь всем — нам самим нужна помощь.       Я оглядываюсь. Взглядом цепляюсь за мостовую, и тут мне в голову приходит идея, которая больше смахивает на попытку самоубийства. В десяти метрах от меня и ещё на пару уровней выше пролегают железнодорожные пути. Пока мы были здесь, я не слышала, чтобы проезжал поезд, а значит, что он должен прийти с минуты на минуту. Я окликаю Эрику. Она держит малышку на руках и что-то ей говорит, но та никак не хочет успокаиваться.       — Есть идея! — кричу я сама себе, потому что Эрика меня не слышит.       Оборачиваюсь назад, но не вижу ни Лу, ни Айзека, а это значит, что они остались на том же месте. Пешком мы все вместе доберёмся до общины Альтруизма минут за тридцать, если брать в расчёт недееспособность одного из нас идти своим ходом, поэтому медицинскую помощь правдолюбы получат не раньше, чем через сорок минут — а это время может стать для кого-то из них решающим.       Железнодорожные пути находятся на высоте десяти метров на железном мосту, с которого удобно слезать, но на который совершенно не удобно забираться, особенно с одной рабочей рукой. Но восемнадцатилетняя лихачка, носящая гордое прозвище Вдова, не должна отчаиваться, даже если семь из восьми её лапок оторвал какой-то противный мальчишка.       Я бегом мчусь к подножью моста. От одного вида ржавых металлических перекладин больная рука начинает пульсировать, напоминая мозгу о том, что именно такие штуки и стали причиной травмы. Стискиваю зубы так сильно, что сводит челюсть, хватаюсь здоровой рукой за перила над головой, ставлю ногу на те, что пониже, и подтягиваюсь. С одной рукой это происходит у меня рывками, а опасность того, что я рухну назад спиной, если не схвачусь второй, возрастает с каждым пройденным сантиметром. Я проделываю одно и то же движение снова и снова, пока не преодолеваю половину расстояния. Ладонь опорной руки ноет: правдолюбы никогда не пользовались подобным способом перемещения, и потому железные палки мостовой в их квартале находятся в ужасном состоянии. Мне не надо смотреть на ладонь, чтобы понять, что в кожу впилось множество крошек облупившейся краски. Я смотрю на руку, болтающуюся в повязке, сделанной для меня Лу, и понимаю, что совершила самую огромную глупость в своей жизни, когда решила забраться наверх.       Проходят десятилетия, прежде чем мостовая начинает дрожать. Звук подъезжающего поезда раздаётся где-то совсем близко. Я ускоряюсь. Пошатывание перил действует на меня как успокоительное: я вспоминаю всё то, через что смогла пройти за последние годы, и думаю, что подъём — всего лишь очередное испытание.       Даже сейчас моя Инициация продолжается, потому что я всё ещё не до конца уверена, что сделала правильный выбор. Слёзы бегут по щекам раньше, чем я чувствую дикую острую боль, когда хватаюсь за перила больной рукой и подтягиваюсь. В животе всё скручивается в тугой узел, а голова совсем не соображает. Поднимаю глаза наверх: остались жалкие метры. А поезд подъезжает всё ближе. Мне придётся на свой страх и риск пытаться зацепиться за него с самой верхушки подъёма. Там не будет ни места для разгона, ни второй попытки.       Я замираю, когда вижу первый вагон. Поезд должен будет притормозить на повороте, и это единственное, что хоть как-то облегчит мне задачу.       Хватаюсь раненой рукой за самую верхнюю перекладину, встаю ногами максимально высоко к рельсам и жду, пока мне предоставится возможность прыгнуть.       Первые вагоны проносятся в миллиметрах от моего лица. Я отстраняюсь от поезда на вытянутой руке, когда чувствую, что подошло время, а затем делаю что-то невероятное: цепляюсь здоровой рукой за выступ возле двери и прыгаю. Не успеваю сразу поставить ноги на специальную ступеньку, отчего больно ударяюсь коленями о железную балку. То ли вой, то ли крик срывается с моих губ, когда поезд протаскивает мои висящие ноги несколько долгих метров, превратившихся в километры. В шаге от того, чтобы разжать пальцы и сдаться, я заставляю себя ладонью больной руки нажать на кнопку, открывающую дверь вагона, и, собирая последние граммы сил, подтягиваю своё тело внутрь.       Получилось.       Колени ноют, боль в руке я больше не чувствую, но это явно нехороший признак. У меня нет сил подняться на ноги, и я продолжаю лежать на боку и смотреть в открытую дверь до тех пор, пока не различаю знакомый центр и здание Втулки. Ещё немного, и нужно спрыгивать.       Но можно и остаться, и тогда поезд унесёт меня мимо родной крыши Лихости к садам Товарищества, где меня будет ждать папа. Он спасёт меня, и Стайлза, и весь Чикаго. Он сильный. А я вот слишком слабая.       Когда мост заканчивается и начинается зелёный спуск вниз, я подползаю боком к двери и просто вываливаюсь наружу, словно мешок с зерном. Качусь, не в силах затормозить, пока не приземляюсь спиной на асфальт. Еле встаю на ноги и бреду к железным ступенькам. Разумеется, в обычной жизни лихачи мало ими пользуются, но я просто не в состоянии снова сползать вниз с помощью рук.       Вокруг меня люди в разноцветных одеждах. Я вижу и эрудитов, и лихачей, и альтруистов, и товарищей, и тех правдолюбов, кому посчастливилось оказаться на достаточном расстоянии от Супермаркета Безжалостности. Разумеется, взрыв не остался незамеченным: люди растеряны. В основном они потерянно подходят к друг другу и задаются одним единственным вопросом: «Что случилось?».       Пока кто-то моим голосом не кричит:       — Война! Они развязали войну! Правдолюбам нужна помощь!       Окружающие смотрят на меня, как на местную сумасшедшую, а я лишь бреду к общине альтруистов, продолжая скандировать одно и то же.       И как не пытаюсь, не могу остановиться — ровно до тех пор, пока перед глазами не вырастают одинаковые кубические дома. Я недооценивала людей в серых одеждах; они всегда сливались для меня в одно безликое пятно. Я не ненавидела их, как-то делали эрудиты, но и не воспринимала их как что-то незаменимое. Но почему-то именно эти люди, все и каждый, когда видят меня, бросаются на помощь, подставляя свои плечи и облегчая мой путь до дома Прайоров.       Я сама прошу их меня туда вести.       Натали и Эндрю впускают меня в свой дом. Я вижу диван, такой же, как в доме Айзека, и мне хочется прилечь на него и больше никогда не вставать.       — Джессика, что случилось? Где Айзек? Абигейл? Вы предупредили правдолюбов? — спрашивает Натали.       Я качаю головой.       — Мы опоздали. Там случился взрыв… Тем, кто выжил, нужна помощь.       Эндрю тут же вылетает из дома, видимо, предупредить всех и собрать людей. Я облокачиваюсь плечом в стену и закрываю глаза. Боль в коленях утихла, но вот пульсация в руке вернулась вновь. Мне стыдно просить помощь, пока есть люди, которым она нужнее, но я не могу сопротивляться Натали, которая помогает мне присесть на кресло, разматывает мою руку и бегло её осматривает.       — Похоже на вывих, — констатирует она.       Я почему-то смеюсь. Последнее, что я говорю, прежде чем мои глаза закрываются, это:       — По крайней мере, меня не раздавило под Супермаркетом Безжалостности.       Когда я открываю глаза, за окном уже темно. Я лежу не в гостиной, а в отдельной небольшой комнатке. Первая мысль, которая приходит в голову — комната раньше принадлежала Трис. Я чувствую прохладное дуновение ветра на своих ступнях и привстаю на локте: чёрные брюки порезаны так, что теперь они больше похожи на длинные шорты. Оба моих колена разбиты довольно сильно — я вижу рваные раны под тонкими полосками пластырей. Кисть перебинтована эластичной повязкой и пахнет какими-то медикаментами.       На то, чтобы встать на ноги, у меня уходят минуты, растянувшиеся в года. Я тихонько выхожу из комнаты и замираю в коридоре, прислушиваясь. С первого этажа доносятся несколько голосов: мужских и женских. Среди них я узнаю Натали Прайор, Лу и Эрику.       Натали:       — Мы разместили всех раненых правдолюбов по домам. Большинство из них пострадали не сильно, но есть те, кому, скорее всего, ничего не поможет. Плюс, последствия от сыворотки парализации… Не все мышцы смогут восстановиться так быстро, как хотелось бы.       Лу:       — Спасибо вам за помощь, Натали. Я недооценивал вашу фракцию.       Натали:       — Не вы один.       Эрика:       — Что мы теперь будем делать? Ждать, пока Джессика проснётся и поведёт нас в бой? Вам самим не смешно?       Лу:       — Эрика, успокойся.       Эрика:       — Нет, я не буду успокаиваться! Моя мама умерла, Айзек теперь будет подволакивать ногу до конца своих дней — и это всё из-за неё!       Лу:       — Ты должна быть благодарна…       Эрика:       — За что? У неё, как я поняла, одна задача была — нас предупредить. И она не справилась!       Я поджимаю губы и бью ребром кулака в стену. Эрика права: я облажалась. Из-за меня погибла целая фракция и множество людей стали калеками, а я даже не знаю, правильно ли поступила.       — Джессика? — шёпот за спиной заставляет меня подпрыгнуть.       Я разворачиваюсь и вижу Айзека. Он замер в дверном проёме соседней комнаты. Стоит на своих двоих, и лишь опирается рукой в стену. Главное — живой. Я быстро сокращаю расстояние между нами и обнимаю его. Его руки неловко обхватывают мои плечи буквально на пару секунд.       — Ты ходишь, — выдыхаю я, отстраняясь.       — Ну что-то вроде того, — спокойно, даже слишком, отвечает Айзек.       Он отходит, и я прохожу в комнату. Она точно такая же, как и та, в которой я очнулась. Айзек закрывает за нами дверь и идёт ко мне, и только тогда я замечаю то, о чём говорила Эрика: его левая нога неестественно уходит в сторону, когда он делает очередной шаг.       — Болит?       — Нет. Они считают, что со временем это пройдёт. Видимо, это сыворотка действует не на мозг, а на любые соприкосновения с телом не зависимо от попадания внутрь, — Я удивлённо провожаю его взглядом, пока Айзек опускается на край кровати, упирается локтями в колени и кладёт подбородок на скрещенные в замок руки. — Это сказал Логан, он бывший эрудит. Чёрт, Джессика, почему они атаковали раньше времени? Ты же говорила, они дождутся конца Инициации.       Я пожимаю плечами.       — Не знаю. Правда, — когда я думаю о том, что же могло послужить причиной такого скорого налёта, мне хочется плакать. — Возможно, в этом есть и моя вина… Но это не важно, — я тяжело сглатываю. — Об одном надеюсь — чтобы Стайлз был ещё жив.       Эрик мог взять его в плен, мог заставить его играть по своим правилам, а мог и убить, узнав о моём предательстве. Айзек выпрямляется. Я замечаю мелкий порез на его скуле, а ещё то, что за ухом волосы подстрижены неровно, будто бы он сам однажды вечером, заперевшись в доме и пытаясь уловить отражение в тарелке или кружке, методично отстригал тупыми ножницами свои кудри. Когда-то давно я мечтала их коснуться, а сейчас это кажется таким диким, что я не могу сдержать улыбку.       — Что? — Айзек удивлённо вскидывает брови.       — Ничего, — отвечаю я. — Просто, если честно, два года назад после Инициации я думала, что больше никогда тебя не увижу.       Губы Айзека растягиваются в кривоватой ухмылке.       — Аналогично, — произносит он так небрежно, словно я спросила его, как пройти в библиотеку.       Я настаиваю на том, чтобы мы выдвигались в Товарищество этим же вечером. Времени ждать больше нет: после того, что случилось с Супермаркетом Безжалостности, я перестаю витать в мифических облаках надежды на глупость и нерасчётливость Эрика, Джанин и Макса. Альтруисты, за некоторым исключением, продолжат быть в неведении всей ситуации. Они остаются в своих домах жить обычной жизнью и ухаживать за ранеными правдолюбами, а я, Айзек, Лу, Эрика и родители Трис направляемся ко Втулке, где особо неподготовленным удобнее всего будет забраться на поезд, несущийся на полном ходу.       О том, чтобы на поезде не оказалось лихачей, завербованных Эриком, оставалось только молиться.       — Было бы неплохо обзавестись оружием, — говорит Эндрю Прайор. Его низкий голос разносится по опустевшим кварталам Чикаго. — Два пистолета против полностью вооружённых лихачей — верная смерть.       — По плану, оружие должно было бы прибыть к нам послезавтра рано утром, — сообщаю я. — Но все планы полетели коту под хвост, когда взорвался Супермаркет Безжалостности.       — И что мы тогда будем делать?       — Надеяться на то, что у моих друзей в Лихости есть план получше нашего.       Четыре знает в подробностях каждый мой шаг, потому что мы планировали их вместе. Я уверена в нём и в том, что ни его, ни Дерека, ни Зика Эрику и Максу на свою сторону переманить не удастся. Оставалось лишь ждать и надеяться на то, что они живы.       — Ты доверяешь своим друзьям? — интересуется Айзек.       Он плетётся рядом, прихрамывая, и перекидывает пистолет из одной руки в другую. На меня он не смотрит, словно ответ его совершенно не интересует. Однако, когда я долго не отвечаю, он повторяет свой вопрос.       — Да, — говорю я. — Доверяю. Друзья у меня самые лучшие.       — Тогда почему ты не сразу ответила?       — Потому что мои друзья уже могут быть мертвы, — честно говорю я.       Айзек роняет пистолет, но успевает перехватить его за мгновение до соприкосновения с землёй. Я чувствую на себе прожигающий взгляд чьих-то глаз. Эрика. Если придётся сражаться, навряд ли она вызовется прикрыть меня после того, что случилось с её матерью по моей вине. Но как тогда я смогу вставить ей в руку пистолет, если знаю, что она горит желанием выстрелить мне в затылок? Нам нужно поговорить. Но, наверное, не сейчас. И не завтра. И не через неделю. Возможно, время для этого разговора не настанет никогда, но если мы собираемся бороться за одну правду, я должна знать, что не погибну от руки своего же союзника.       Поезд прибывает вовремя. До этого мне приходится несколько долгих минут инструктировать тех, кто не был лихачом, о правильной технике прыжка. В итоге, проблем у нас не возникает, и в поезд мы попадаем с первой попытки.       В полумраке лиц практически не видно — лишь очертания. Но зато я слишком сильно чувствую дыхание Айзека на своей шее, когда он садится рядом со мной, облокачиваясь спиной в холодную металлическую стену вагона, и наклоняется чуть ближе, чем надо, чтобы спросить:       — А в Товариществе у тебя ещё остались друзья?       Я пожимаю плечами. Затем, когда понимаю, что Айзек навряд ли это увидел, отвечаю вслух:       — Да. Мой папа. И, поверь мне, этого более чем достаточно.