Любовь, как боль.Снежное наваждение (продолжение)

Лесли уехал в раздражении. Пока собирались в дорогу, между ним и Тинрором установилось молчаливое противостояние. Они обменялись несколькими малозначимыми фразами, и принц, взяв Зази и омег де Лебле, уехал. Теперь, сидя в согретой лучами летнего солнышка зале за рукоделием и глядя, как играют в шарады дети, он страдал. Они никогда так плохо с мужем не расставались! Да еще с вечера противно болела голова, он стал подкашливать, заложило нос, саднило горло, он не чувствовал запахов разнотравья, что в это время доносился с окружавших замок цветущих лугов. - Зази, пригласи воспитателей прогуляться с вами, пусть эконом приготовит корзины с закусками, можете взять двуколку. - Папочка, но ты же обещал поехать с нами? – протянул сын. Зази за время болезни вытянулся и похудел, стал меньше капризничать, но иногда все же позволял себе подобное. - Позже, дитя моё. Я не отказываюсь, но позже, мы же приехали на все лето, так что погуляем и на озеро выедем. Как только местные скажут, что вода прогрелась. - Папочка! Ты такой… самый-самый прекрасный оми на свете! – омежка прильнул к папе и поцеловал его в пульсировавший болью висок. Молодежь тут же засуетилась, их веселые крики разнеслись колокольчиками по всему замку, а Лесли вдруг почувствовал себя таким старым и уставшим, что поспешил подняться с места и едва не упал – так закружилась голова, что двое его бет-наперсниц, мирно дремавших до этого на стульях, повскакали с мест и поддержали, подхватив вмиг ослабевшее тело. Наутро ему стало лучше, и он даже спустился к завтраку – день обещал быть жарким, и принц приказал распорядиться о конной прогулке к озеру – для купания было еще рановато, но от прохладной воды веяло свежестью, а потому было не слишком жарко под натянутыми над головами омег прозрачными пологами. Альфы охраны с лошадьми отошли подальше, омеги же, сняв верхнюю одежду, остались в полупрозрачных длинных рубашках. Юные омежки носились по полянке, играли с подросшей пантерой, заставляя ее бегать за мячиком. Котенок подрос, но сохранил игривость и незлобивость по отношению ко всем членам хозяйской семьи. Детей, всех, кроме Теодора, он считал котятами и играл с ними, теребя их, словно игрушки. Лесли прогуливался со своим новым наперсником, бетой Альви, тот недавно прибыл ко двору, был замужем за высокородным вельможей-вдовцом. Он взял бедного паренька младшим мужем, так как у него был полный комплект детей, которых нарожал ему первый муж-омежка, и заводить других не планировал. Альви же был из многодетной семьи титулованных, но обедневших дворян. Тем более, парень был красив, но как бета бесплоден, что не мешало мужу делить с ним постель каждую ночь. Бедный невинный Альви, представленный ко двору, был так растерян и испуган, что Лесли, сразу заметивший это, взял бедного малыша под своё покровительство и ввел его в состав своего «малого» двора. Альви был несказанно счастлив – во время дежурств при особе принца он отдыхал от страшного и такого непонятного еще ему мужа. Альфа хоть и бесился, но противоречить супругу короля кто ж посмеет? А Лесли, потихоньку разговорив юношу, вливал в его трепетную, смятенную душу малую толику уверенности в себе, объяснив, что не следует страшиться любовной близости супруга, что в таинстве, происходящем между двумя, нет ничего постыдного. Парнишка потихоньку расслаблялся и уже не так пугался собственного супруга, а его муж, подвергшийся такой же вразумительной беседе с де Лебле, стал более терпелив с юным супругом, да и своих детей немножко приструнил, и те стали смотреть на отчима хотя бы как на старшего брата, а не соперника. - Ваше высочество, вы так грустны в последнее время, – промолвил Альви, ступая в ногу со своим покровителем, который взял его под руку. - Меня тревожат возникнувшие разногласия в нашей семье. Никогда мы с его величеством так долго не находились в ссоре, и меня это тяготит. Я младший супруг короля и поступил не так, как полагается младшему супругу, и, самое главное, это видели дети. А их отец не просто альфа, но еще и король. Нет, я не должен был так поступать даже под действием эмоций. - Ваше высочество, кто посмеет осудить вас? Вы самый прекрасный омега государства! Драгоценный камень в венце вашего супруга! Я и представить себе не мог, что когда-то окажусь рядом с вами. Вы любящий оми и действовали в интересах своих детей. Не мне – бете – говорить вам об этом. - Мой Альви, мне приятны твои речи, и все же… - Лесли остановился и поглядел на играющих подростков. - Ваше высочество, я думаю, что Его величество скоро прибудут к вам, и все разрешится к вашей общей радости. Ведь на вас невозможно обижаться! Вы даже и когда не правы – в своем праве, и любящий вас король понимает это как никто. - И все же я должен просить простить меня. Сразу же после прогулки напишу ему и пусть приезжает с сыновьями, я скучаю по ним. Позовите герцога, становится слишком жарко, а его головке еще вредно столько быть на солнце. Сбыться этому было не суждено. На следующее утро Лесли не смог встать с постели – как будто каменная плита легла и придавила его своей тяжестью. И тотчас полетел курьер с известием к королю. Тинрор, получив сильно опечалившее его известие, бросил все дела на верного Шантиля и спешно сорвался к занемогшему супругу. Известив Милитина через почтовый портал, он, не медля больше ни секунды, погнал коня в сопровождении немногочисленной охраны. Лесли было плохо, он просто не знал, где находится – явь путалась в голове с остатками бреда, мыслей не было. Было только одно желание – жить! Он не может умереть вот так, оставив всех своих мальчиков и Тина, не попросив у него прощения. Спасительное забытье не приходило, голова была ясная, но тяжелая – он не слышал того, что ему говорили, о чем спрашивали – мир, постепенно оставляя его, ощущался зыбко, словно через вату или через стекло. Когда прибыли король и маг, Лесли уже обессилел настолько, что не мог даже руки поднять, на скулах пылал лихорадочный румянец. Король прошел к супругу, только скинув пыльный плащ и свинтив с сапог окровавленные шпоры. Его мальчик снова задумал покинуть его. Маг уже держал истончившуюся за несколько дней руку в своей, нащупывая едва слышный пульс. - Легочная горячка, все воспалено, дыхание жесткое, но все, слава богам, поправимо. Его высочеству следует успокоиться – такое заболевание имеет еще и другую природу. Что беспокоило Его высочество накануне болезни? Альвин поднял ореховые глаза на короля и, опустив взгляд, промолвил: - Его высочество беспокоила некая семейная размолвка, в которой он винил себя. Тинрор охнул – он совсем забыл об их ссоре из-за Дени! Милитин кивнул головой, и все поспешили выйти из опочивальни. - Что ты опять надумал своей хорошенькой головкой? Какие опять несчастья нарисовал себе мой самый любимый мальчик? – Тинрор опустился на колени перед мужем и, поднеся узкую ладошку к своим губам, принялся целовать изящные пальчики. - Прости меня… - еле расслышал слова, слетевшие с сухих уст мужа. - Перестань, никто ни в чем не виноват, мой переживательный малыш, не смей себя ни в чем винить, – он коснулся пылающего сухим жаром высокого лба и кликнул мага. – Мы будем выздоравливать, бросим думать о плохом и одолеем лихорадку. Потекли дни между бредом и явью – рядом с постелью постоянно кто-то дежурил из семьи, и когда Лесли, в очередной раз открыв глаза, увидел сидевшего на стуле и клевавшего носом Зази, буквально зашипел: - Еще чего не хватало! А ну-ка быстро под одеяло! Еще не доставало, чтоб и ты слёг, только-только самого выходили... - Папочка не кричи, тебе вредно, а я, ну, не могу я спать спокойно, когда тебе так плохо, – омежка шустро нырнул к папе под одеяло, и когда Тинрор заглянул в спальню, его омежки мирно посапывали в обнимку. Лесли с трудом восстанавливался – слабость и головокружения валили с ног, нарушали привычный уклад жизни. Он с трудом уговорил Милитина дать добро на поездку в храм, к сыну. Прошло уже три месяца, как они не виделись, и сердце родителя тосковало в разлуке. Теодор укреплял позиции наследника трона в столице под руководством мудрого Шантиля и хитроватого проныры Симона, скрывавшего свою сущность под маской этакого простачка. Его муж – благородный кавалер Реми - стал хорошим наставником старшему и младшему герцогам-альфам, ему даже удалось научить некоторым приемам кулачного и палочного боя робкого Дени, и тот, наконец-то, перестал сторониться окружения кронпринца, братья если не сдружились, то без вечно стоявшего между ними задиры Зази учились принимать друг друга. А после не очень удачной попытки написать балладу на тему войны и любви Теди стал испытывать к брату что-то похожее на признательность. Он не забыл веселого бету, как не забывается первая любовь – темные кудряшки, близкий жар молодого свежего тела жил в его сердце. Бесхитростная баллада младшего братишки коснулась тайников души старшего, и тот стал искать общества доселе непонятного ему существа с именем «Дени». Хорошо, что это так бывает, Когда видим с изумленьем мы, Как живое чудо возникает Средь обычной нашей кутерьмы. Коротко подстриженная чёлка, Брови соболиные вразлёт. Вроде бы обычная омежка Коридором не спеша идёт. Волосы отбросил он движеньем. Почему такой обычный жест Вызывает тотчас онеменье У тех альф, кого бесстрашней нет? Отчего так трепетно и жарко Сердце начинает биться вдруг? И урок по фехтованию насмарку — Мысли словно листья на ветру. Юношей же упрекать не надо... Даже честь отдать готов, Встретившись с его лучистым взглядом — Поворчать седой бретёр не смог. Вспомнил он, что сам — такой же шалый — Видел только профиль у окна: Там, узоры сложные сплетая, Средь придворных только лишь одна Юная прелестная головка, повернувшись, подарила взгляд. И в походах дальних, схватках, войнах, Сердце грел воспоминаний милых ряд. С ним все это было, было, было Много-много лет тому назад… А теперь, душою молодея, Долго смотрит юности он вслед, В первый раз, наверное, жалея, Что ему уже не двадцать лет... - Менестрель ты наш королевский… Учиться тебе надо – вон рифма хромает и размер подкачал, но я и так не могу. Спасибо, братишка, – Теодор, взъерошив отросшие в отсутствии родительского глаза волосы младшенького, ушел, оставив брата в недоумении терзать тонкими пальчиками старую лютню, в которой прежде не хватало многих струн, а теперь она обрела прежнюю оснастку, и все струны были натянуты на колки, и он даже сумел подобрать что-то из услышанного от заезжих музыкантов. Кронгерцог со всего маху упал в стог сена, влетев в старый сарай – здесь они с Зази прятались, здесь он поведал ему свою историю тайной любви к юному пажу, и омежка, раскинувшись, слушал смелые речи альфы, думая, наверное, о своём, потому что сильно испугался, когда старший герцог был готов смести все со своего пути, когда его малыша-любовника спешно отдали замуж. Как он тогда выл и катался от отчаяния тут же, а Зази с испуганным не меньше его Дени утешал старшего брата, как мог. Как холодно повел себя с ним любимый и такой родной до того папа. Они с отцом хоть и были ни при чем – папа только родил и еще не оправился, но вот отец… Отца он не мог осуждать – он король и всегда действовал в интересах государства, но как было больно расставаться с детством, с иллюзиями. Теодор вздохнул – сложно становиться взрослым, принимать решения и отвечать за них, нести ответственность не только за себя, за семью, но и за многих людей. А тут еще болезнь папы с Зази – омежки все же хрупкие существа, но невыразимо прекрасные! И он вспомнил очертания тела оми тогда, под водопадом, и почувствовал напряжение в штанах. «Выздоравливай скорее, прекрасный папочка, и возвращайся к нам побыстрее! Мы любим тебя и ждем. Твои сыновья-альфы». Теодор начертал витиеватым почерком слова и, положив послание в портал, пошел искать себе омежку за пределами двора.