Любовь, как боль.Снежное наваждение (продолжение)

***

Я укроюсь от дождя. Берег ласковый и нежный Мне твои открыл надежды Каплей сонного ручья… Спрячусь я в твои ладошки, Пахнут что росой и медом… Пальцы кудри спеленают. Думы скроет нагота… Только мой дружище – ветер Не пускает – завывает… Только в летнем, знойном поле Разгулялась пустота… Альбер и за решеткой подвала не мог оставить в покое своего мальчика – хрупкого, как сон, нежного, словно яблоневый цвет. Вина тьмой, тяжким грузом легла на его душу: он, повинуясь воле своего бывшего воспитателя и любовника, посмел обидеть любимое всем сердцем создание. Ему было все равно, что с ним сотворят – он увидел пустоту в глубине любимых глаз, когда его Зази пришел взглянуть на узника в последний раз. - Мне все равно, что станется с вами обоими, но хочу, чтоб ты знал, Альбер, я любил тебя и ношу под сердцем твое дитя… Я его рожу, чтобы не говорили мне старшие! А теперь – прощай! - Подожди… Еще минуту только! Дай мне увидеть тебя в последний раз! – бывший принц, бывший менестрель, бывший учитель рухнул на колени. - Хорошо… - прошептал Заир и, отбросив капюшон со своего лица, и поправил длинные волосы, упавшие ему на лицо. Альбер смотрел и не мог наглядеться, а потом стал шепотом произносить, словно молитву, стихи: В печальный сон вошел вдруг ты… Ты – как печаль был так прекрасен, И сердцу милые черты В вуаль ты спрятал, и напрасно… Я нежной тишью подойду, Найду за тенью твои губы, Затем к ногам как тень паду – Я раб любви своей угрюмой… Твою любовь как воду пить Я буду жадными глотками… Прости, но так, как я, любить Другим нельзя… - Дурак! Трахнул бы его сразу и ничего бы не было… - раздался из темноты голос Жерома. Бывший воспитатель все это время спал на связке соломы, брошенной на каменный пол. – А теперь нам на плаху, а твоему возлюбленному – вечный позор! - Замолчи, замолчи, ты… Ты только все портишь! Я люблю его! Я люблю тебя, Зази-звездочка, каждый раз, как закрываю глаза, я вижу тебя, каким запомню и унесу с собой навсегда… Прощай… - Так и знал, что вам обоим нельзя верить! Мой ребенок никогда не будет ни для кого позором! Правда, Альбер? Или, все же, Лириэль Кеддийский? Брат проверил слухи о тебе, и то, что ты действительно опозорившийся принц, спасает тебя от казни! Тебя только выгонят из королевства, а твоего наперсника ждет жуткое наказание! По нашим законам он совратил несовершеннолетнего, и его участь будет пострашнее отсечения головы! Готовься, Жером, или как-там-тебя? Известие, что его солнечный малыш Зази пал жертвой интриги воспитателя-предателя и какого-то там «недопринца», больно ударило Тинрора. Он и Теодор решили скрыть все от оми до… - Но, отец, Зази же не будет вечно скрывать свое положение? Да и папа скоро догадается. Тинрор, молчал пережидая, когда отпустит боль, поселившаяся у него в груди и мешающая вздохнуть свободно. - Зази уедет в храм, к брату. Родит ребенка, ему придется там его оставить. Кем бы он ни был – альфой или омегой. Я сказал. Он решил… но откуда было взять сил исполнить задуманное? Боль, однажды пришедшая так внезапно, уже давно сжилась с ним и напомнила о себе недавним приступом после сражения. Тинрор даже на пир в честь победы не пошел, а отлеживался, зыркая глазами в сторону преданного Реми, порывавшегося бежать за магом. Король никак не мог вспомнить, когда появилась эта боль. Незаметно для себя он задремал, не увидев, как подошел к нему его Лесли, как опустился рядом на ложе и своими тоненькими пальчиками пробежал по груди, забирая боль. Тинрор смог вздохнуть полной грудью и вдруг, легко оторвавшись от постели, сел, а потом… Лесли видел, как муж, озабоченный дневными проблемами и разговором со старшим сыном, как был в домашней одежде, прилег на постель. «Устал мой повелитель, пусть отдохнет, а утром я напомню ему, о чем не следует забывать долго отсутствующим супругам». Альбер тосковал. Все открылось, прошлое теперь ощущалось грязным мешком, торчащим у него за спиной. Было горько от собственной глупости и наивности. Давно стоило бросить этого интригана Жерома, но тот ему был дорог воспоминаниями об оставленном им пусть не слишком приветливом, но всё же родном доме. Утро уже пробивалось сквозь еле видные под потолком зарешеченные оконца. Значит, скоро решится их судьба… - Послушай меня, мелкий, в последний раз! Не хочу пропадать из-за какого-то омежки-замухрышки, пусть и принца! - поднялся с соломенной подстилки Жером. - Чего еще ты придумал? Тебе не хватает того, что по твоей милости мы в темнице, и нас обоих ждет позор? - Тебя-то просто выгонят, как всегда, в три шеи, а что ждет меня? Какие пытки и бесчестье готовят его родственнички мне? – глаза у подошедшего к Альберу любовника, казалось, светились в темноте. – Я вчера заметил, когда нас вели сюда, низ окна на одном из переходов не был зарешечен! Я все же рискну испытать судьбу и предлагаю сделать это вместе! Помнишь, как мы бежали, когда тебя выпорол старший брат, а я помог тебе? Помоги мне теперь, а? Потом разбежимся в разные стороны, если хочешь? Лириэль вспомнил, как после смерти отца он, единственный из братьев, не захотел приносить вассальную присягу брату. Брат-король был жесток и, заточив их второго родителя в башне, заставил всех шестерых младших принести вассальную присягу верности. По обычаю. Не учитывалось то, что у всех братьев была своя доля наследства, а принеся присягу, каждый из них отказывался от своего имущества в пользу сюзерена, и тот брался обеспечивать их до конца жизни. Кто бы сомневался, что ждет остальных альф рода? И если средний брат еще мог постоять за себя, то братья-омежки попадали в полное распоряжение старшего брата и короля. А ему – мелкому заморышу – вообще рассчитывать было не на что. Отобрали бы часть земли с замком, а потом и саму жизнь. Замка, где он вырос, было жалко, а еще жальче было жизни, которой почти и не было у него, пока не сошелся он со своим бетой-воспитателем, и тот не показал пареньку все радости плоти, что можно было приобрести за деньги. Да только не слишком по душе пришлись Лириэлю эти бесконечные кутежи, доступные омеги, беты… Все это не питало душу поэтическим восторгом. Научившись у оми игре на лютне, он старался сбегать от пьяных друзей и уединялся где-то с инструментом и, перебирая лады, вспоминал родителей, дом. И песни его полнились тоской. А когда они сбежали с Жеромом и стали любовниками, тогда юноша, в силу возраста, влюбился в распутное существо и стал писать песни о любви, разлуке и томной страсти. На это и жили, вернее, по словам Жерома существовали. Лесли уснул, как обычно прислонившись к боку задремавшего супруга. Лоб мужа перерезала глубокая морщинка, еще незнакомая ему, так хорошо изучившему лицо и тело супруга. Грудь Тинрора неровно вздымалась, но Лесли, утомленный традиционным пиром и приготовлениями к нему, еще сказывалась и беременность, просто уснул. ОН проснулся от неясного ощущения холода, хотя помнил, что окно в спальне было прикрыто, да и камин не мог так быстро прогореть. Он оперся на грудь мужа и застыл… Рядом с ним лежало тело… Тинрора больше не было. Клики стражи раздались в неурочное время, и только что задремавший Теодор еле смог что-то разобрать из речи своего камердинера: - Ваше Величество, вставайте! Ваш отец… - Альби замолчал и потупил взгляд. - Папа? Что с папой?! Как ты меня назвал?! – Тео никак не мог стряхнуть с себя оковы сна. - Ваш отец, Тинрор Великолепный, больше не с нами. Король умер, да здравствует… - юноша едва смог уклониться от пощечины. - Ваша милость, что вы? Так всегда говорят! - Знаю, только молчи… - Теодора уже натягивающего халат на плечи пронзило болью – только вчера они говорили о Зази, а что же теперь? «А теперь я сам король…» Лекари безуспешно пытались оттащить принца от бездыханного тела короля. Лесли не плакал, не рыдал, он просто хотел быть рядом, просто быть, тогда казалось, что вот сейчас его Тин поднимет руку и скажет: - Ну, что ты, снежность моя, разволновался, тебе еще нашего ребенка вынашивать! – голос звучал в душе, но глаза были закрыты, и под темным обрамлением ресниц не виделось движения. Когда ему удавалось добраться до постели, его уже не выпроваживали, он просто, оцепенев, сидел в кресле и смотрел, как обмывают тело, хотел сжать похолодевшую руку своими руками, ему казалось, что в ней есть жизнь, и она теплеет от прикосновений горячечных рук. Лесли пропустил момент, когда его все же вытянули из его убежища и прижали к груди. Тео продирался сквозь толпящихся придворных в коридорах замка. Кто-то поздравлял его, кто-то выражал сочувствие, но будущему королю было не до того. Папа, Зази, Дени, Рене, да и он сам – как они теперь без могучего отца? Альби протянул поданный кем-то из советников блестящий шарик: - Послание, прибыло порталом сразу после известия о кончине… - Папа, отец уже не с нами, отпусти его, Рене прислал весточку порталом – его супруг повелевает отпустить Тинрора… - Не-е-ет… вы все не понимаете… Он еще здесь, со мной! Правда, любимый? – Лесли поднял голову и застыл, к чему-то прислушиваясь. Тео вздохнул – папа всегда был упрямым, всегда все делал по-своему, но теперь и он должен смириться с неизбежным. Не сразу. - Папочка, пойдем, тебе надо переодеться, – Зази тоже был здесь. Напуганный рассказами горничных, он поспешил в родительскую спальню и, кусая губы, чтобы не разреветься вместе с Тео, увел вдруг переставшего сопротивляться оми. Лесли дали сонного, и он уснул при неверном свете ночника. Рядом с ним остался Зази, наотрез отказавшийся покидать родителя. - Тебе теперь самому надо отдыхать, – печально молвил старший брат. - Все потом. Со мной все хорошо, а вот кто теперь позаботится о папе? Некому, кроме нас. - Ты прав, оставайся, но Альви здесь, рядом, зови, если что. - Ты Милитину послал весть? – Зази недоумевал, почему мага так долго нет в столице. - Может… - Не придумывай! – Тео присел перед братом на корточки и, взяв его лицо в ладони, твердо сказал не дрогнувшим голосом: - Братик, прошу тебя, это только наши фантазии, у отца давно болело сердце, но он никого не хотел тревожить. Скрывал даже от оми. Он в глазах всех был и останется Тинрором Великолепным, а наш папочка – Лесли, нет – Элизей Прекрасный. Пусть все идет своим чередом. Рене не зря прислал вестника. Нам не дано предугадать собственные судьбы. - Хорошо, но папочка умер так рано, что не увидит ни нового братика, ни моего сыночка… - Зази сам заплакал, слезы просто катились из его глаз. А Тео в который раз за этот день утешал одного из своих омежек. Дени, сцепив руки, сидел в кабинете брата – смерть отца поразила его – совсем недавно он видел странный сон: отец с оми уехали на охоту и долго не возвращались, а потом охрана вернулась без них и сказала, что не нашли ни того, ни другого. А Дени неожиданно поднялся над лесом и увидел на поляне, что оба родителя лежали лицом к заходящему солнцу и держались за руки – отец порывался встать, а оми его не пускал, и вот, наконец, отец раздвоился - одна его часть осталась лежать рядом с оми, а вторая поднялась к Дени, взглянула ему прямо в глаза и сказала: «Вы остаетесь одни. Берегите папу и того, кто в нем. Я всегда буду рядом с вами. Зази не обижайте, слушайтесь Тео и Рене – они все знают…» Сон растаял, сменился другим, но Дени пребывал в прострации все время, пока отец был в отъезде – мальчику все казалось, что его убьют в бою. А когда король вернулся, да еще с победой, страшный сон забылся, а тут еще и Зази со своей таинственной любовью, все просил то спеть, то прочитать новые стихи. Им нравилось сидеть вечерами, перебирая слова и ноты, а еще Дени любил, когда брат, склонив голову ему на плечо, слушал и, казалось, повторял за ним слова любовных виршей, тех, что читал ему их учитель или писал сам юный поэт. От склоненной на плечо головы шел нежный аромат – теперь Дени знал, как пахнут омежки. Его омежки-подружки де Лебле младшие, еще не вошедшие в возраст, уже начинали расцветать новой, неведомой ему нежной красотой. - Братишка, ты что здесь делаешь? - Тео наконец-то удалось вырваться из рук министра Шантиля и Реми, ставшего его помощником в это нелегкое время. Ему хотелось или прикорнуть на несколько мгновений, или хотя бы сменить пусть роскошный, но халат на вполне приемлемый для наследника наряд. - Теди, брат, я пришел спросить тебя – как мы теперь будем без него? – Дени потерся щекой о руку брата, положенную ему на плечо. Теодор обнял братишку и подумал: «Если б я знал…» И, почувствовав братские объятия, будущий король вздохнул, не давая прорваться рыданиям – от него уходила юность.