Любовь, как боль.Снежное наваждение (продолжение)

***

Лесли был счастлив, идя по залитому солнцем зеленому лугу. Он и не помнил, когда вот так просто они гуляли вдвоем с Тином. Дела королевства, семья, подросшие дети... Не было ничего и никого - только они вдвоем. Не надо слов - их отношения переросли словесное выражение, им было уютно молчать вдвоем, они как будто говорили мысленно. Вот и сейчас Лесли чувствовал ласку и нежность супруга в прикосновении рук, во взгляде... Было так легко, словно он мог сейчас воспарить, просто оттолкнувшись от земли. - Я так испугался того страшного сна, где ты оставляешь меня... - Не пугайся, я же обещал, что всегда буду рядом с тобой. Помнишь? - Да, но там, во сне, мне было так одиноко. - Прости, меньше всего хотел напугать тебя. - Я знаю, просто как мы без тебя? Это ужасно... - Привыкай... - Не оставляй меня. Ответом было молчание, и вдруг дохнуло стужей. Лесли оглянулся, а рядом никого, и он, как когда-то, один стоит босиком на снегу... На помосте... - Тин! Тин! Нет, пожалуйста! Нет! - Лесли дёрнулся и открыл глаза. Он не сразу узнал своего старшего - Тео. Тот, казалось, повзрослел сразу на несколько лет. - Папа, слава богам, ты очнулся! – Теодор стоял на коленях перед постелью. Лесли обвел всех, находившихся в комнате, взглядом и закусил губу – сон снова стал явью, а явь – сном. Его облачали в тяжелые траурные серые одежды словно куклу – безвольную и бездушную. Кто-то вел его за руку – он ничего не осознавал – серое покрывало, по обычаю покрывавшее его голову, словно отрезало Лесли от всего остального мира. Все понимали, что шедший за гробом повелителя консорт в серой, вдовьей вуали скрывал от глаз народа своё горе. Лесли молчал, он не сказал никому ни слова за все три дня, что готовили короля к погребению. Он замолчал с тех пор, когда вошедший в покои Милитин выдохнул: «Не успел». Принц вдруг засмеялся страшным, сухим смехом и, произнеся: «От смерти нет спасенья», умолк... Тео только закусил губу, а Зази, не стесняясь слез, плакал на груди обнимавшего его Дени. Процессия шествовала среди подавленных и молчащих горожан под мерный стук небольшого барабана к месту погребения. Катафалк вместе со знаменем, укрывавшем тело короля, был засыпал цветами, колеса мягко ехали по ним, как по ковру. Подданные любили своего строгого, но справедливого правителя, плакали все, не скрывая слез, слышны были причитания омег, а лица альф украшали невольно текущие слезы. И в самом конце церемонии, когда гроб при свете факелов погружали в королевскую усыпальницу, Лесли просто стек на пол. Ноги не держали его – весь путь его поддерживали, меняясь, Дени с Теодором и Реми, прибывший проводить отца в последний путь Рене Сияющий шел об руку с Заиром. Оба омеги были завернуты в белые покрывала – юность даже тут торжествовала! Лесли уложили на высокую супружескую постель, застеленную серебристо-серым атласом – цветом вдовства. Теперь консорт долго будет носить так идущий к его синим льдистым глазам цвет. В покоях было прохладно – по обычаю каминов не разжигали и не топили, пламя одинокой свечи отбрасывало тени на бледный профиль свернувшегося комочком на просторном супружеском ложе Лесли. Он не спал, не дремал, мысли были тягучи, и ни одна не додумывалась до конца. Пусто и холодно – надо привыкнуть к мысли, что теперь так будет всегда. Что не будет больше жарких объятий, дружеских перепалок, семейных ссор, больше никто не будет ревностно защищать «своего мальчика», никто больше не притиснет к жаркому телу ночью. Никто… никогда… «Я клянусь тебе, муж мой!» И вдруг как будто горькая усмешка знакомых губ близко мелькнула, а родной голос прозвучал так явственно: «Не клянись, не обещай… Я слишком любил и люблю тебя, моя снежность… тебе ни к чему томиться в одиночестве всю жизнь. Будь счастлив. Ты еще будешь любим… Прощай…» Лесли вскинулся – неясная тень растаяла рядом с ложем, и омега рухнул обратно, захлебываясь в слезах. «Пришел, простился… вот и все…» - Папочка, не плачь, не плачь, мы любим тебя и будем рядом с тобой всегда-всегда! – нежные ладошки огладили мокрые щеки. - Рене, сыночек… - Лесли обнял своего младшенького, и тот обнял своего папочку, прижавшись к нему тельцем так, словно хотел проникнуть внутрь и никогда не разъединяться больше, врасти, захватить и не отпускать. Рене знал и видел все, что случилось и что еще предстоит испытать его чудесному, такому красивому, такому любимому оми. Как бы он хотел уберечь эти глаза от слез, тело от мук, но он уже понимал, что у каждого свой путь, и его божественный супруг, открывая ему завесы тайн, не уставал повторять, что живущие не имеют права знать своих путей, ибо их много, и лишь им предстоит сделать тот или иной выбор, иначе быть беде. Четверо детей просидели всю ночь рядом с родителем. Тео, несмотря на отчаянное сопротивление оми, слуг и всех чтущих обычаи, принес дров и растопил камин, верный Альви позже принес из поварни полную жаровню и все наконец-то согрелись. Омежки залезли к папе под одеяло, альфы расположились на заветной кушетке и все ударились в воспоминания, и Лесли заметил, как боль притупилась, и вместо холода в душе стало чуть теплее – их с Тинрором дети согрели его сердце. «Ты прав, мой король, живое – живым, а ушедшее – ушедшим. Я не буду противиться своей судьбе, что бы она ни готовила». Рене сжал руку своего оми. Он знал, что его папочка все преодолеет и еще будет очень-очень счастлив. Через три дня состоялась коронация Теодора, регентом на один год, до его совершеннолетия, был единодушно назначен принц-консорт при доверенных советниках королевства.