Любовь, как боль.Снежное наваждение (продолжение)

***

Лесли боялся сбиться, он твердо решил не раскрывать истинной причины своего ухода. Действительно, чем объяснить свой полубезумный побег? Он верил, что справится со всем сам, что сам сможет родить — ведь Рене и его Божественный супруг наблюдали за ним. Он чувствовал! Мысль о том, что ребенок родился уже мертвым, убивала его. Он не плакал, просто сначала не понял, почему малыша не приносят к нему, а потом… Потом ему ничего не хотелось… Некого было винить. Он сам все решил, когда нашел эту треклятую записку от давних «друзей». Это было еще во времена его недолгого, нежеланного регентства, когда совет и преданный покойному королю де Лебле настояли на своем. Теодору предстояло подготовиться к тяжести королевского венца. Лесли решил не взваливать на сына еще и это — старина Криворукий Джи решил сыграть ва-банк: «Пока был жив Хозяин, мы не трогали его сучку. Пришло время делиться. Не все только тебе сладко есть и крепко спать. Мы тоже хотим свою долю, пока ты у власти, Принцык. Да и щенку своему скажи, чтобы не рыпался…» Лесли хотелось вымыться, он чувствовал себя вываленным в грязи по прочтении этого послания. Джи всегда был мастером шантажа и умел обтяпывать свои делишки. Он обещал напомнить о том, откуда, с какого дна поднялся к вершинам власти консорт. Как только Тео стал совершеннолетним и состоялась его коронация, на следующий же день  Лесли предпочел исчезнуть. С его исчезновением проблема решиться сама собой. Руки у детей будут развязаны, он знал, что его мальчики справятся с этой задачей, ну а он... Он сумеет прожить без всей этой мишуры, жил же он как-то до Тинрора. Его не должны хватится до окончания торжеств — три дня у него в запасе, и он с умом подготовился к отъезду, заморочив всем голову. Одним он сказал, что едет в святилище, других предупредил, что отправится готовить замок для Зази. Некого винить… И знать детям об истинной причине пропажи оми не надо. И вот теперь молчал, лёжа на руках у Тео, когда дети собрались перед тем, как разъехаться из-под гостеприимного крова короля Ариста. — Я почти ничего не помню. Лишь то, что сошел с коня и почему-то пошел не по тропинке, а напрямую в лес. И что было больно, но какие-то странные зверьки помогли и согрели меня, когда я окончательно замерз. Простите меня, если сможете… - Лесли наконец-то заплакал. Все кинулись утешать его, и только Рени покачал головой — он все видел, все знал. Именно он помогал старшему брату разобраться с воровской верхушкой, что сразу после его восшествия на престол пыталась учинить беспорядки в столице. Ему было больно от боли родителя. Если б он мог остановить его! Но божественный супруг не позволил. Когда все разошлись по отведенным им покоям, Арист подсел к задумавшемуся принцу: — Ты что-то скрываешь? Не хочешь рассказывать детям? — Лесли, закусив губу, кивнул в знак согласия. — Я не верю в твое помешательство,  маги говорят то же самое. Да мне достаточно было взглянуть в лицо твоему младшему, чтобы понять, что твориться в твоей душе. Прошу, не избегай меня. Лесли напрягся и попытался сесть, но его остановило прикосновение альфы, от которого словно искра пронзила тело омеги. — Я никому ничего не скажу, не собираюсь выдавать твоих тайн, только одно  — тебе угрожали? — Лесли снова кивнул, и Арист, схватив его за плечи и слегка встряхнув, сказал: — Прошу, никогда не думай, что тебя некому защитить! То, что не можешь доверить детям, оберегая их, расскажи мне, пришли весточку, и я… Ты же знаешь, что ты значишь для меня! Я люблю тебя! Для меня нет никого дороже тебя... Альфа встал на колени перед кушеткой, на которой во время встречи с детьми лежал омега, и Лесли, с трудом сдерживая слезы, поведал Аристу о том, о чем не смог рассказать детям, что сжигало его изнутри. Арист все услышал, все понял и, притянув омегу к себе, накрыл его губы своими. Лесли не оттолкнул его. После поцелуя он уткнулся головой в плечо альфе, и тот, успокаивая его, стал гладить по исхудавшей спине. Альфа хотел бы взять себе часть той боли, тех страданий, что пришлось испытать омеге. Такому стойкому, такому нежному, что хотелось вжать в себя и не отпускать навеки! Он пообещал себе сделать все для его счастья. Все вдруг засобирались по домам, даже Зази, у которого живот лез на нос, и который по сроку должен был вот-вот родить. — Куда вы потащитесь? Пути еще не стали — земля еще не подсохла, кругом грязь непролазная! Я и папу не забираю только потому. Лириэль, ты муж или не муж? — Тео негодовал. Молодожены упорно твердили своё, что, мол, поедут к себе, и все тут! Но боги видят все — и следующим утром все проснулись от натужного вопля — ребенок просился наружу. Лесли, с трудом передвигая ослабевшее тело, доплёлся с помощью слуги до комнат детей. И уже не уходил, крепко держа за руку измученного сынишку, пока тому на грудь не положили маленький комочек. — Поздравляю тебя, мой родныш, вот и  радость — с первенцем тебя! — Лесли поцеловал улыбающегося вымученной улыбкой Зази и принял из рук повитухи завернутого в кружевные пеленки своего первого внука. Весна все же властно пришла. Яркое солнце подсушило дороги и Тео поспешил отбыть в Ольвинию, он и так надолго оставил свое государство и супруга — за всех болела душа у молодого короля... Он долго прощался с оми, разговаривал с Аристом уехал успокоенный. Вслед за ним собрались в дорогу и молодые родители — замок ждал их, им уже готовили радостную встречу. Вассалы съезжались, чтобы поприветствовать племянника короля и внука принца-вдовца и незабываемого короля Тинрора. Когда и сиятельный Рене отбыл по призыву своего божественного супруга, Лесли остался один на один с Аристом. Тот не надоедал ему своим вниманием, не докучал своим присутствием. Их  встречи были редки, невольные прикосновения томили обоих. Когда оба засиживались у камина, и тогда разговоры замирали на полуслове, полувздохе. Арист не шел далее обычных принятых между кузенами любезностей — приветственный поцелуй руки, братский - в щеку, с пожеланиями доброй ночи… Каждому хотелось большего и каждый не решался идти дальше. Со времени смерти супруга не минуло еще и года, Лесли мучили слабость и головокружения. Он с трудом оправлялся от пережитого, прибегая к помощи магов, его тело оставалось непослушным, и он отчаянно мерз в протопленных покоях. — Мне следует вернуться на родину. Хватит злоупотреблять вашим гостеприимством. Я благодарен вам, Арист, за все. Тот лишь поднял глаза на обожаемое существо и наклонил голову в знак согласия. У Лесли задрожали губы от такой покорности, он подошел и вдруг сам поцеловал ставшего в короткий срок близким ему человека. Они целовались, пока хватало дыхания, а потом принца подхватили сильные руки. Вскоре небольшой отряд всадников неспешным шагом двигался к пограничной реке, разделявшей владения Ариста и молодого короля Теодора. Лесли спустился с коня и тяжело оперся на руку своего царственного стремянного. Когда его со всеми предосторожностями усадили в лодку, убранную коврами, Арист прощаясь, целовал дрогнувшую руку, едва слышно произнёс: — Помни, я всегда буду ждать тебя… — и оттолкнул лодку от своего берега. В несколько мощных гребков река была преодолена, и Тео накинул на плечи оми мантию серого бархата, подбитого нежным беличьим мехом. Траура по почившему королю еще никто не отменял. Лесли, стряхнув приятное наваждение, вызванное словами кузена, возвращался домой к детям и глубоко беременному зятю-малышу. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. — Малыш,  слишком рано еще, не надо было идти против природы — вон какой крупненький ребенок, ты же едва ходишь! — Лесли сам мыл Нинни, не доверяя хрупкое тельце зятя нянькам и банщицам — животик у малыша уже опустился, и вот-вот должен был появиться на свет его второй внук. Принцу некогда было печалиться — шебутной зять мог кого угодно утомить своей неуемной энергией — ему надо было переделать кучу найденных им самим дел, а еще он умудрялся вечно схлопотать приключения на свою хорошенькую попку. Тео то и дело шлёпал своего непослушного супруга, а потом притягивал к себе на колени и мягко журил. Конечно, всё заканчивалось жаркими ласками и любовными играми в самых неподобающих местах. Слугам уже надоело натыкаться на царственную чету, ласкавшуюся то на коврике в зале, то у колонны в переходе между башенками замка. Лесли пытался увещевать расшалившихся детей, а потом махнул рукой на парочку влюбленных. Нинни только вздыхал в ответ и, мило смущаясь, перебирал подол тунички, едва прикрывавшей тугой животик, Тео же, качая головой, усмехался в отпущенные усы и вспоминал, что его родители вели себя иногда так же. Лесли смущался и, думая о своем, перестал вести воспитательные беседы. Он сам был небезгрешен. Ему не давало покоя воспоминание о единственной ночи с Аристом, во время которой он почувствовал себя неопытным юнцом — так было сладко таять в его объятиях, отдаваясь смелым любовным ласкам, распаляющим и так пылавшее желанием тело. Когда тот жадным ртом припал к его желанию, Лесли задохнулся от смелой ласки, а любовник только хмыкнул и потом, когда оба утолили свой первый пыл, произнес, лукаво улыбаясь: — Ах, любовь моя, какой же ты еще неопытный, придется многому учить тебя! — жаркий шепот смутил Лесли — оказывается, его страстный Тинрор не был столь прихотлив в любовных играх. Отдышавшись от очередной любовной схватки и засыпая в объятиях любовника, принц чувствовал себя как будто заново родившимся. Ему снова было семнадцать, и он следовал зову своего сердца, отдаваясь со всем пылом молодой еще души. Арист смог забрать его тревоги, растопить лед в его душе, он стал для Лесли весенним солнышком, и принц плыл по течению, всецело отдаваясь неожиданному радостному чувству, когда не только принимаешь любовь, но и отдаешь сам. В ту ночь он смог оставить прежнюю жизнь позади и пошел навстречу новому, неведомому. Ожидая уехавшего Тео, Лесли обошел замок вместе с зятем и подивился, что старое гнездо королей Ольвинии дышало новым, изменения, внесенные малышом Нинни, поражали, и принц вдруг понял, что малыш в его отсутствие свил в старом королевском замке свое гнездо. Он и порадовался за детей, и огорчился — его покои не тронули,  они уже гляделись чужеродным островком прежней жизни. Нет, конечно, парадные залы оставались нетронутыми, в зале Королей только добавился их с Тинрором парный портрет, Нинни лишь переменил занавеси, и вместо чопорного бордового на окнах красовались голубые портьеры на светло-сером подкладе. В тронном зале стало значительно светлее от прорубленных до пола трех окон. — Так ведь гораздо удобнее — гости могут выходить на стену и гулять во время балов, а то… Ой! — маленький омежка обхватил руками животик и, согнувшись, оперся о стенку. - Ой, как больно-то! Лесли позвал слуг, у малыша явно началось — оми не зря потянул зятя походить, так как тот задыхался в спальне, да и ходить во время схваток было лучше, чем просто лежать и раздвинув ноги ждать  вердикта лекарей. Он знает, сам родил четверых. А вот пятого не уберег… Малыш мучился — роды были затяжные,  Милитин хлопотал, облегчая страдания маленького омеги. Наконец, прибыл король, Лесли заставил сына переменить одежду и только тогда допустил будущего отца в спальню, где любимый супруг мучился, ожидая мужа, вот-вот готовый подарить жизнь новому существу. Услышав надрывный крик и следом плач младенчика, Лесли заплакал, сам испытав облегчение — вот и новый член семьи Ольвинских королей появился на свет. — Да здравствует король! Наследник родился! — вот и все… Он теперь вдвойне нанни. Все поздравляли молодых родителей и его, а у него в душе все звучало: «Ненаглядный мой, я буду ждать тебя…» И вдруг такая тоска завладела сердцем, что он испугался своего чувства и, надев вдовье покрывало, спустился вниз, к разубранной часовне — завтра здесь проведут обряд имянаречения будущего наследника. Лесли, толкнув тяжелую дверь и освящая себе путь факелом, спустился в усыпальницу и замер около новенького надгробия — Тинрор лежал в воинском облачении, держа в руках свой королевский меч. Лесли преклонив колени, припал к холодному камню: «Прости меня, супруг мой и король, за то, что не сохранил твоего последнего дара, за то, что посмел полюбить, хотя не прошло еще и положенного срока скорби… Прости…» Плакал долго, пока не перестал видеть угасающий свет догоревшего факела, ощущать сырость подземных сводов, и тогда вдруг как будто тоненький лучик осветил внезапную смуту его души. «Я унес с собой свою любовь к тебе. Люби и будь любим, моя Снежность… Живое - живым».