Tears for Fears

Подобные случаи не были для него в новинку, потому, наблюдая за соком, стекающим по тетрадным листам, за расплывающимися буквами, Сэм не испытывал разочарования, в груди ничего не сжималось, к глазам не подступали слёзы. Наверное, привычка. Разве он не проходил через такое? Да неоднократно. Разорванные тетради с важным сочинением, украденные тесты, волшебным образом оказывающиеся в его портфеле, измазанная зелёнкой спортивная форма. Его прикладывали головой о шкафчик, смеялись, иногда использовали в качестве бесплатной возможности попрактиковаться в навыках драки. Правда, отбиваться он не умел, покорно снося обиды. Перебравшись в новый город, он не думал, что школа встретит его с распростёртыми объятиями и подарит то, о чём Шеппард всегда втайне мечтал. Он хотел быть на вершине, у него появилась такая возможность. Сэм никогда не принадлежал к ученикам хоть сколько-нибудь популярным, потому повышенное внимание к его персоне со стороны человека, имевшего вес в школьном обществе, стало неожиданностью, более того, позволило почувствовать то, чего не наблюдалось ранее. В Шеппарда реально втрескались, со всей серьёзностью, на какую только способен оказался влюблённый индивид. Сэму сначала показалось, что над ним прикалываются, надеясь провернуть очередной «очень смешной розыгрыш», но нет, Честер носился вокруг него, едва ли пылинки не сдувал и готов был выполнить любой каприз, только бы заслужить благосклонность. Когда настало время попрощаться после свидания, и Шеппард, решив отблагодарить человека, скрасившего ему вечер, потянулся, чтобы поцеловать Ская, тот едва чувств не лишился от восторга. Целовался он неплохо. Сэм даже не пожалел о проявленной инициативе, как с ним иногда бывало. Не сказать, что он обладал огромным опытом в данном деле, но кое-какие познания имелись. В определённой мере это внимание было приятным, но восторга не вызывало и ответных чувств не провоцировало. Шеппард отдавал себе отчёт, что банально пользуется Честером, но никаких угрызений совести и других глупостей. Он наслаждался вниманием, жизнью и своей значимостью. Чувства Ская шли бонусом, как и его общество. Поскольку большого количества друзей у Сэма не появилось, он пользовался тем, что под руку подвернулось. И не было глупых загонов, вроде тех, которыми страдают девчонки. Собираясь на свидание, Шеппард не испытывал трепета или желания понравиться, напротив, готовился к разочарованию со стороны Честера, отказу от продолжения общения. Не каждый станет терпеть насмешки, что так и рвались с языка Сэма. Скай то ли реально их не замечал, то ли делал вид, что ценит шуточки собеседника. В любом случае, ни разу не разозлился, не поднялся с места, чтобы свалить домой, не начал убеждать Шеппарда в том, что об умершем родственнике стоит отзываться уважительно... Короче говоря, он просто был рядом, как мог быть любой другой человек. Сэм воспринимал богатенького выпускника, как приятного собеседника, которого можно эксплуатировать, попутно наслаждаясь реакциями на свои дурацкие предложения и не менее эпатажные выходки. Это было интереснее, нежели головокружение и тошнота после соприкосновение затылка со шкафчиком, нарисованные воображением до момента переезда на новое место жительства, когда он только-только узнал, что Урсула забирает его к себе. Она появлялась в жизни Шеппарда не так часто, не потому, что родственных чувств никогда не испытывала, а теперь решила восполнить пробел, окружая сиротку притворными заботой и любовью, нет. Здесь большая часть вины лежала на плечах отца, считавшего, что только он вправе распоряжаться жизнью сына, а посторонние могут пройти на... Да-да, именно туда. Дик никогда не ограничивал себя в выражении эмоций, скандалил так, что крыша у дома поднималась. Он вечно пребывал в состоянии депрессии, всех ненавидел, всем оставался недоволен. Сэм нередко ловил себя на мысли, что находится в клетке, окруженный со всех сторон. Нигде нет спасения. В школе, дома... Там на него орут и поднимают руку, здесь делают то же самое, никакого разнообразия. Смена имиджа стала в его понимании своего рода протестом. Против системы, против привычной жизни, против рамок. Большую часть жизни Шеппард искренне верил, что он урод, обречённый на жалкое существование, поскольку другого ему никто не предложит. Он одевался откровенно мерзко, забирал волосы в хвост, о том, чтобы краситься и речи не шло. Пирсинг? Никогда в жизни. Потом... Потом что-то изменилось. Он подумал, что хочет стать другим человеком. Начал с внешности. Новый яркий цвет волос, одежда, отличная от той, что оставалась в приоритете раньше, немного лака на ногти, немного косметики на лицо. А можно и много, чтобы никто не смог разглядеть сквозь маску истинное выражение. Сначала тон, потом пудра, тени и помада. Пожалуй, она – важнее всего. Только-только забив косметичку средствами, Сэм не удержался и нарисовал себе не аккуратный рот, а клоунскую улыбку. Помада давно вышла за пределы губ, но он продолжал водить ею по коже, рисуя оскал. Пусть все видят, что Шеппард никогда не плачет, он умеет лишь смеяться. Когда его пытаются придушить, когда кровь из разбитого носа уносится в сток школьной раковины, когда чей-то ботинок пересчитывает рёбра. Не просто смеётся. Хохочет. Странное дело, но стоило только примерить на себя новый образ, как появилась уверенность в позитивном развитии ситуации. Сэм, скрывшись за чужим лицом, практически спровоцировав себе своеобразное раздвоение личности, начал вести себя иначе. Положение в школьной иерархии на прежнем месте не изменилось, переменам подверглось мировоззрение и отношение к происходящему. То, от чего Шеппард мог рыдать, провоцировало ныне улыбку или вообще никакой реакции не вызывало. Он не плакал, не страдал. Он поверил в необходимость жизни с атрофированными чувствами, и это равнодушие спасало. В новой школе его вообще никто особо не цеплял из-за внешнего вида. Но здесь своих учеников со странностями хватало. Сэм не был особенным, он превратился в одного из многих, оттого все неприятности остались в прошлом. Если бы только не мерзкий родственник, которого точно присутствие Шеппарда равнодушным не оставляло. Холден ещё в первую встречу дал понять, что дружбы между ними не будет. Крамер не протянет родственнику ладонь для рукопожатия и не станет заботиться, поддерживая политику матери. Он будет ненавидеть, мечтая об исчезновении кузена. Сэм никогда не дорожил родственными связями. Пример отца отбил всё желание поднимать данную тему в разговоре. Казалось бы, люди, соединённые кровью, должны ценить друг друга, но с ним подобного до встречи с Урсулой не случалось. Родственник, всю жизнь мельтешивший перед глазами, доверия к данному понятию не привил. От тётки он иногда слышал о наличии двоюродного брата, но никогда Крамера младшего не видел, даже отдалённо не представлял, каким в реальности является Холден. Кузен не горел желанием сводить знакомство, Урсула говорила, что он отказывался от поездки в родные края матери, предпочитая отправляться на время её отсутствия к отцу. С мистером Крамером у сына сохранились отличные отношения. Холден в детстве имел всё, о чём Шеппарду оставалось только мечтать. Игрушки, заботливые родители, сладости, поездки в Диснейленд. Да много всего. Сэм теперь мог восполнить пробел, но потребность в детских забавах отпала, он начал смотреть на жизнь циничнее и без особого восторга, придерживаясь мнения, выраженного в довольно грубой формулировке, однако, правдивой на сто процентов. Кого-то она гладит по голове, щедро одаривая, кому-то отвешивает подзатыльники один за другим. Кому-то даёт пососать конфетку, а кому-то, ага, именно мужской половой орган. Искусством ментального минета Шеппард овладел в совершенстве, имел немалый опыт и вполне мог открывать мастер-класс. Никто не обращался, в этом состояла основная сложность. На единственных, прокачанных до совершенства навыках, заработать не представлялось возможным. Для него было проблемой привыкнуть к нормальной жизни, поскольку обитание на вулкане постоянно давало о себе знать. Воспоминаниями, снами. Опустив ноутбук на стул, Сэм взял тряпку и принялся протирать столешницу, попутно размышляя о сегодняшнем происшествии, о своих словах. Ему не хотелось опускаться до мелких пакостей, так активно используемых Крамером. Проще всего было сделать вид, что сок, пролитый на эссе, остался незамеченным. Слова вырвались изо рта раньше, чем Шеппард додумал мысль до конца. – Я тебе отомщу, – прошипел он, прожигая братца взглядом. Холден до него не снизошёл, не обернулся, но Сэм представлял выражение чужого лица. Мерзкий оскал, как всегда, когда Крамер умудряется ему насолить. Их война никогда не прекращалась. Шеппард старательно цеплял родственника словами, тот отвечал своими методами, подкреплёнными физической силой. Хотел напугать? Вряд ли. На этот случай у Сэма всегда оставался запасной номер, фактически выход на бис, который всегда разыгрывался с блеском, с первой минуты и до финального момента, когда опустится занавес. Достаточно только Холдену начать играть в самца, как Шеппард тут же надевал маску, изображая слабое существо. Не девочка, но что-то близкое к этому. Девушкам свойственно искать защиты у другого человека, призывая на помощь. Так делал и Сэм, старательно отыгрывая привычную роль жертвы. Как только спектакль прекращался, он вновь возвращался к истинной натуре, смеялся, говорил гадости и раздражал родственника, нарываясь на скандал. Крамер вспыхивал моментально. Неизвестно, правда, что раздражало его сильнее. Факт наличия поблизости родственника, его внешний вид, поведение или стремление казаться слабым и беззащитным, нарочито вызывающим и в чём-то даже отталкивающим. Или же гендерные роли? Последнее предположение считалось крайне нелепым, поскольку от своего пола Шеппард никогда не отказывался, прекрасно помня, каким появился на свет и не испытывал даже минимального желания отрезать член и вшивать сиськи размера четвёртого, чтобы было, ради чего рисковать. Меньшее не окупило бы потери. Не в том смысле, что у него в штанах всё было прямо зашибись и «враги, сдохните от зависти», а в том, что если делать грудь, то большую. Повод для гордости у многих женщин именно она. Не так ли? От женщин, конечно, зависит, но всё же... Прополоскав тряпку под краном, Сэм бросил её на раковину и с тоской посмотрел на былое эссе. Написано было быстро, стремительно. Придётся переделывать, размышляя о судьбе Розалинды и её временном преображении. Женщина, игравшая роль мужчины. Чем-то она ему близка по духу, только в его случае всё наоборот. Парень, старательно притворяющийся тем, кем не является. Слабое существо с разрисованным лицом. Иногда косметика даже его самого раздражала, потому дома он старался не наносить боевую раскраску, однако в люди выбираться мог только на таких условиях. Как там принято считать в среде биологов? Яркие бабочки зачастую оказываются ядовитыми, их спасение именно в окраске. Вот и Шеппард прикрывался яркими губами и подведёнными глазами, хоть знал, что без макияжа выглядит не хуже. Как знал и то, что однажды сможет от привычек отказаться, обретёт уверенность, перестанет прятаться за искусственными ширмами. Макияж стечёт с лица. Только пусть грим смоет водой, а не слезами. Нареветься Сэм успел в жизни «до», теперь настала пора улыбаться. Проходя через прихожую, Шеппард остановился, бросив взгляд на отражение в зеркале. Синева под глазами постепенно пропадала, поскольку он начал высыпаться и больше не вздрагивал от каждого шороха, цвет волос ему недавно обновили, потому выглядели пряди густыми, блестящими и яркими. Кажется, цвет «гранат»? Точно Сэм не помнил, но оттенок ему нравился, бесспорно. Губы бледные, но не настолько тонкие, чтобы складываться в ниточку и не настолько пухлые, чтобы походить на вареники. Причудливая внешность, хоть ему большую часть жизни внушали мысль об уродстве. Отец неизменно бесился, обвиняя сына в сходстве с матерью, которая даже настоящего мужика родить не смогла, произведя на свет непонятное нечто. То, что пониже пояса – мужское, конечно. Правда, стоит посмотреть в лицо, и закрадываются сомнения. Черты лица были прямыми, частично даже грубоватыми, но женственности оказалось больше, нежели мужественности. «Однако я вовсе не уродлив», – усмехнулся про себя Шеппард. Он не думал, что однажды наступит такой момент, когда исчезнет потребность в самоунижении, сменившись полосой если не восторга, то хотя бы стремления повысить самооценку. Продолжая прижимать к груди тетрадь формата А4 в твёрдой обложке, Сэм поднялся по лестнице, замер перед закрытой дверью, слабо представляя, что станет делать, когда окажется не перед перегородкой, а лицом к лицу с противником, но оставить эту выходку без внимания не получалось. Вновь вспомнились обещания о мести. Он был бы рад ответить родственнику пакостью на пакость, но пока в голове ни одного дельного плане не созрело. Стоять под дверью можно было до посинения, ничего не добившись своим молчаливым протестом. С таким же успехом он мог разбить под дверью кузена палатку, развернуть транспарант с гневной надписью, повеселив придурка. Вряд ли Холден, заметив здесь постороннего человека, поймёт, что сделал не так, поспешит извиниться или хотя бы предложит помочь с другими заданиями. Скорее, сожмёт в ладони пустую банку из-под газировки и швырнёт её в сторону протестующего. Мусор к мусору, да-да. Не обязательно обладать даром провидца, чтобы понять природу Крамера. Холден – сноб, помешанный на чистоте крови, манерах, одежде в английском стиле и отсутствии тёмных пятен в своей биографии. Он идеален, не стоит в этом сомневаться. Крамер не будет сидеть за столом рядом с сыном маргинала, пусть даже у них имеются родственные связи, ни за что не признается школьному окружению, что это размалёванное чмо – его кузен, никогда не предложит вместе сходить на бейсбольный матч или в кино. Ладно, последнее не обязательно. Вдруг Холден думает, что совместные походы в кинотеатр – только для влюблённых? На бейсбол-то точно может пригласить. Плевать, что Шеппард ненавидит бейсбол. Это предложение вписалось бы в понятие приятной неожиданности. Без шуток. Сэм не особо признавал родственные связи сейчас, но кто сказал, что мнение нереально изменить? Вода камень точит. Набравшись храбрости, Шеппард постучал. Дверь ему открыли неохотно. В одной руке кузен продолжал сжимать уже знакомую банку с газировкой, вторую засунул в карман, прижал телефон к плечу и внимательно слушал собеседника или собеседницу. Интереса к Сэму, стоявшему в коридоре, не наблюдалось ни на секунду. Поняв, что за дверью не Урсула, Крамер планировал моментально захлопнуть дверь, но не успел, поскольку между ней и косяком оказался ботинок немалого размера. Вот уж что-что, а ступни точно не подкачали. Рост, в принципе, тоже был нормальным. Метр восемьдесят или чуть меньше. Не коротышка – точно, однако мужественности рост родственнику не добавлял. Патлы свисали по бокам, кончик носа, поразительно точённый и тонкий вызывал отвращение, а серо-голубые глазищи, прекрасно различимые сквозь стёкла очков, предназначенных для работы за компьютером, пялились Холдену в переносицу. – Что-то хотел? – бросил Крамер. – Моё эссе... – Сказать тебе, что с ним сделать? – Холден усмехнулся. Сэм сглотнул с трудом, было видно, как дёрнулся кадык. Шеппард не нуждался в указаниях родственника, примерно представляя, какое направление ему укажут и куда отправят вместе с сочинением. Подобная тирада казалась унизительной, особенно с учётом присутствия поблизости третьего участника событий. Он или она ничего не видит, но слышит. Как только Крамер отпустит посредственную шутку, они вместе с собеседником синхронно поржут, посчитав, что это было проявление отменного юмора. Так уже бывало в другой школе, ничего нового разговор с кузеном не обещал. – Спасибо, не нужно. – Тогда зачем притащился? – Хотел поблагодарить. Столько свежих идей в голове появилось. Думаю, теперь напишу в два раза лучше, чем прежде. – Мне нужно было об этом узнать? – Холден скривился. – Считаешь, что я реально интересуюсь твоими успехами? Иди и пиши про свою Розалинду, задрот. Дверь захлопнулась, оставив Сэма в одиночестве. Оно словно пропитало коридор насквозь, принуждая почувствовать абсурдность ситуации. Споры между Шеппардом и Крамером не прекращались никогда. Жаль, что ни разу не удалось с уверенностью предсказать победителя словесного поединка. Сегодня вот победил Холден, противоречащий сам себе. Оскорбления из его рта лились постоянно, но Крамер никак не мог определиться, какая характеристика больше подходит брату. То ли шлюха и раздолбай, то ли чмо невостребованное и задрот. Постояв ещё немного под дверью чужой комнаты, Сэм выслушал пламенную речь родственника, в ходе которой Холден вылил всю желчь, оповестив собеседника, кто ломился к нему в комнату и чего добивался. Пересказ прошёл с дополнительными репликами, описанием выражения лица, дерьмовой мимики и прочих факторов, вызывающих у Крамера нервный тик, потом братец засмеялся. Раздался стук клавиш. Холден полез в интернет. Болтать не прекращал, но слова больше не содержали в себе информации, способной заинтересовать Шеппарда. С его обсуждения Холден перекинулся на преподавателей, задания и спектакль. Вроде намечалось какое-то культурное мероприятие ближе к ноябрю. Сэм у старосты не спрашивал, а она не особо распространялась, лишь вскользь упомянув о перспективах. Поняв, что ловить здесь больше нечего, Шеппард зашагал к своей комнате. Рухнул на кровать, бросив тетрадь прямо на пол, и уставился в потолок. План мести никак не желал оформляться в цельную картинку. Чтобы ударить сильнее всего, нужно было изучить противника, как следует. Иметь представление о привычках, тайнах, слабостях. Что Сэм знал о кузене? Ничего. Что мог узнать в перспективе? Ничего. Общение с Крамером не складывалось, попытки проваливались одна за другой. Шеппард старался найти подход, особенно на первых порах. Потом прекратил унижаться, подхватив чужую манеру общения. Периодически у него получалось язвить, но случались и провалы, сродни сегодняшнему происшествию. Плохо подготовился перед столкновением, как итог, его снова выставили посмешищем. Сэм планировал отмахнуться от идеи, но она оказалась исключительно настойчивой, атаковала, пока он не пришёл к выводу, что это будет забавно и жестоко – постараться втереться в доверие, выведать все тайны, после чего ударить с размаха по больному месту, наслаждаясь моментом триумфа. Не обязательно ограничиваться одним, можно даже несколько таких событий устроить. Вот только как подобраться к родственнику, чтобы тот ничего не заподозрил? Как сделать так, чтобы... «Соблазни его», – со смехом посоветовал внутренний голос, а Шеппард от этого предложения едва не подавился слюной, пошедшей куда-то не туда. На миг показалось, что это всё от перегрева. На улице жарко, и это не может не отражаться на мыслительной деятельности. Мысль не отступала, атакуя с новой силой. Сэм ощущал себя так, словно в очередной раз поделился на две части. Одна активно протестовала против предложения, другая обеими руками поддерживала, выдвигая аргументы в пользу решительных действий. Как это всегда бывает, тёмная сторона предоставляла больший выбор, нежели остатки благодетели, что ещё жили в Шеппарде. «Он мне вроде как родственник», – думал он, тут же понимая, что эта отговорка получается слабой и хилой. Родственник. Вроде как. Да. Но никто не заставляет моментально забираться к нему в постель. Соблазнить – вовсе не означает моментальный секс. Соблазнить можно было медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Подвести к мысли об этом, некоторое время поиграть, уверить в собственной симпатии, выведать все тайны, потом нанести удар. Получить профит, наслаждаться произведённым эффектом. Пару раз полизаться с ним, пару раз обнять или шепнуть что-нибудь провокационного характера. При таком раскладе уже и выведывать ничего не придётся, поскольку компромат на родственничка в кармане. О своей роли умолчать, выставить всё в ином свете, поменяв в рассказе соблазнителя и соблазняемого местами. Всё получилось случайно. Он не хотел, это Холден его заставил, приказал молчать, иначе будет хуже... Дрожащие губы, слёзы в уголках глаз. Если талантливо разыграть примитивный спектакль, то даже заезженный сценарий может оказаться невероятной находкой. Пара синяков на бёдрах, засосы на шее... А лучше всего – картина маслом, когда Урсула застанет его вместе с Крамером голыми в одной постели. Тогда точно не получится отвертеться. «Он твой родственник, – вновь напомнила о себе хорошая сторона. – Это всё равно, как если бы ты запрыгнул на папашу. Приятно, а, Сэмми?». Шеппард от одной только мысли скривился. Дик точно на роль великой любви не походил. Плюс ко всему, Сэм прожил с отцом под одной крышей семнадцать с половиной лет жизни из своих восемнадцати. Тут уж, хочешь – не хочешь, но проникнешься мыслью о родстве. Холдена он впервые увидел несколько недель назад, за человека своей крови не считал и в качестве брата принимать отказывался. Здесь у них царила потрясающая взаимность. Крамер не уставал повторять, что у него нет родственников. Если Шеппард ему не родственник, пусть даже документы утверждают обратное, почему не поддаться искушению хотя бы ненадолго? «Для начала стань Самантой. Действительно стань. Кто сказал, что он на мужика кинется?». «Никто». «Вот. Дурацкий план». «А то я не знаю». Сэм вздохнул тяжело. Изобразить внезапно вспыхнувшую любовь к кузену? Надо очень постараться, чтобы хоть что-то отдалённо похожее на данное чувство продемонстрировать. Да он скорее бы на Йене Гриплинге повис, нежели на Холдене. Ни тот, ни другой не походили на мужчину мечты. Признаться, у Шеппарда такого идеала вообще не водилось, он не представлял, каким должен быть человек, способный пробудить в нём искренние чувства, заставив влюбиться страстно, дико и едва ли не до самоотречения. Подозревал, что такого ему никогда не испытать. Подобные заскоки больше девушкам подходят, а он, несмотря на своё относительно бесполое лицо, всё же помнит, кем является. Представления девушек о любви, их шкала оценки, попытки измениться ради постороннего человека казались Сэму смешными. Он порядочно насмотрелся на окружающих, чтобы проникнуться единственной правильной мыслью: если меняться, то только ради себя, а не в стремление угодить постороннему мудаку, что будет пить, поднимать руку и тянуть деньги, как это происходило в их семье до тех пор, пока мать не ушла. Шеппард сам помнил до ужаса мало, но рассказы соседей никто не отменял. Все они ненавидели Дика, все превозносили его жену, позабыв отчего-то, что она бросила ребёнка на попечение алкоголика. Никогда судьбой отпрыска не интересовалась и вряд ли помнила, что он у неё был. «Когда ты вспоминаешь об отце, становишься удивительным оптимистом», – внутренний голос давил на больные точки, зная, насколько Сэма задевает данный разговор. Шеппард ненавидел отца и, наверное, никогда не радовался так, как в тот день. Да, у него больше не было дома, но и Дик его тоже оставил. Со своими придирками, недовольствами, стремлением выломать дверь, обрушив на голову сына что-нибудь тяжёлое. Кажется, в нём долгое время пропадал заправский садист, больной на голову извращенец, не способный контролировать свои эмоции. Незадолго до смерти старшего Шеппарда между ними снова была драка, и Сэм ловил себя на одной мысли. Он не прощался с жизнью, лишь размышлял, о мимикрии и маскировке. «На красных волосах кровь будет видна?». Странно, но занимало его только это. «Что ты решил насчёт Холдена?», – внутренний голос не позволял забыть о себе ни на минуту. «Ничего». «Вот и правильно». «Я не говорил, что идея мне не нравится». «Он твой брат!». «Кузен», – поправил Шеппард. «Не такая уж большая разница». «Это принципиально. Раньше их даже женили друг на друге. Разнополых». «Теперь этого не делают». Сэм запустил пальцы в волосы, потянув пряди. Представил на время Крамера. В образ романтического героя тот отчаянно отказывался вписываться, продолжая портить картину своей хмурой рожей, так и напрашивавшейся на встречу с кирпичом. Вспомнил разговор Холдена с неизвестным собеседником, разлитый сок, драку в ванной комнате, датированную ещё летними днями. Если бы Крамера отсюда выперли, жизнь могла окончательно превратиться в прекрасную. Пока имелась пара нюансов, портивших общую картину. Ладно, один нюанс. Сам Холден. Шеппард искренне пытался быть дружелюбным, не он первым начал войну. Не он указывал на дверь человеку, желавшему стать полезным и ничего плохого родственнику не сделавшему, до сего момента. «Только не говори, что ты...» – хорошая сторона задохнулась от переизбытка эмоций, зато плохая торжествовала. – Соблазнить своего братца. Это так аморально. Да-да, я знаю, – тихо произнёс Сэм и усмехнулся, распуская бант, завязанный под горлом.