Tears for Fears

Письмо, найденное в шкафчике, стало неприятным сюрпризом. Шеппард вздрогнул, когда оно оказалось на полу. Когда надорвал конверт, вытаскивая оттуда знакомый лист, почувствовал, как земля уходит из-под ног, голова подозрительно кружится, а дышать получается через раз. «Я знаю, кто ты. Может, встретимся после уроков и поговорим? Теперь нет смысла играть в прятки». Сэм сделал несколько глубоких вдохов, сопровождаемых протяжными выдохами, вновь перечитал послание, покусал губу. Прижался к шкафчику спиной и закрыл глаза. Его тайну знают. Информация, оглашения которой он так боялся, потеряла характеристику – «конфиденциально». «Это ловушка? Что он задумал?». Перечитав письмо ещё несколько раз, Шеппард засунул его в рюкзак и решил, что не стоит паниковать раньше времени. Занятия закончатся не так скоро, до момента встречи многое может измениться. Хотелось верить, что в лучшую сторону, а не как всегда бывало. Неудивительно, что на уроках он сидел с ощущением обречённости, прикидывая, стоит вообще идти на встречу или разумнее бежать с уроков, надеясь за ограниченное количество времени подготовить нужные документы и свалить в Канаду? Сэм не верил, что кузен ограничится задушевным разговором, в финале оного потреплет по волосам, назидательно скажет, что шутка была глупой, да отпустит на все четыре стороны. Шеппард гадал, почему родственник до сих пор не выловил его в коридоре, возродив в чужой памяти воспоминания о прежней школе и шкафчике, о который доводилось стучаться затылком. С опаской Сэм шёл на перерыве в кафетерий. Крамер продолжал делать вид, что никого не замечает, легенда о людях, не имеющих родства, никуда не девалась. Холден не признавал Шеппарда братом, игнорировал и смотрел не в его сторону, а сквозь, будто в дверях кафетерия никого не было. Глянул, отвернулся. Не задерживал взгляд ни на секунду. За минуту наблюдения Сэм успел облиться липким потом, попытался продумать пути отступления, но вариант имелся один. Бежать, не останавливаясь, промедление способно сыграть с ним злую шутку. Когда Крамер догонит... Потратив учебное время на сомнения, к моменту встречи Шеппард подобрался с порядочно потрёпанными нервами, диким количеством переживаний и осознанием, что его светлая сторона, отговаривавшая от глупого поступка, советовала правильные вещи, в то время как тёмная рисовала лестницу, ведущую прямиком на эшафот. Сэм, выбравшись из здания школы и дойдя до кафе, торгующего преимущественно пончиками, успел неоднократно довести себя до предобморочного состояния, воспрянуть духом и заново впасть в уныние. Выбор места встречи обнадёживал. Холден, конечно, вёл себя как форменный придурок, но даже он не решится устраивать драку в общественном месте. Кстати, именно этот пункт письма Шеппарда неслабо удивлял. Кузен мог спокойно подловить его дома, там же устроить разбор полётов, не задумываясь о встречах на нейтральной территории. Только сейчас, когда Сэм устроился за столиком, заказав себе привычный чай вместо кофе, который, кажется, плескался в кружках остальных посетителей, на него снизошло озарения. Он немного успокоился и стал ждать. Вторая попытка угадать оказалась удачнее первой, потому, увидев на пороге заведения подружку брата, Шеппард не удивился, лишь поздравил себя с маленькой победой. Теперь оставалось узнать, ради чего девушка пригласила его на разговор, посмеяться над большинством предположений, угроз и попыток запугать, расплатиться за чай и отправиться домой. По возвращении сжечь оставшиеся листы, чтобы доказательств не обнаружилось при обыске. Решив проверить правдивость слов одноклассницы, Холден ничего не найдёт, вновь поставит себя в глупое положение, как в ситуации с кинотеатром. Придётся признавать поражение и вновь выметаться, поджав хвост. Главное – не поддаваться панике, не демонстрировать страхи и опережать события на пару шагов. Пока соперники делают один, продвигаться вперёд на десять. Так вообще загляденье, а не противостояние. – Давно ждёшь? – спросила Джеггинс, положив на свободный стул куртку и сумку. – Не очень, – честно ответил Сэм, внимательно разглядывая лицо собеседницы. Он давно присматривался к ней, не зная, в какую категорию определить. Друг или враг? Будет до последнего отстаивать точку зрения Крамера, или есть варианты? Кортни казалась ему человеком себе на уме, при этом иные характеристики формулироваться не желали, по всем параметрам плавая близко к середине. Не слишком красивая, но и не уродливая, не слишком умная, но не тупа, как пробка, не спортивная, но и не размазня. С ней можно было подружиться, поскольку некое коварство Шеппард в девушке отмечал, но подозревал, что Холдену зла она не причинит по причине приятельской солидарности. Для Крамера она была именно боевым товарищем, а не привлекательной девушкой, с которой маячит на горизонте перспектива отношений. Холден не воспринимал Кортни в качестве девушки, она не смотрела на него, как на парня. Друг для друга они были бесполы. Ясно, кто есть кто, но не возникает притяжения. Только общение на разные темы, нейтральные больше. Крамер не признавал других парней, считая себя лучшим, потому остальных автоматически принижал. Джеггинс с девушками разговаривала, но не слишком ладила. Ей больше нравилось общение с противоположным полом, даже в моменты, когда дело не касалось флирта. Кортни заказала себе стандартный кофе, дождалась пока официант отойдёт на приличное расстояние и улыбнулась ободряюще. «Надеюсь, она не подумала, что я умираю от любви. Иначе придётся признать, что несколько переоценил умственные способности данной леди». – Ты была в моей комнате? Сэм решил первым начать разговор, не откладывая решение проблем в долгий ящик. – Странный вопрос, – хмыкнула Джеггинс. – Ну да, – Шеппард согласно кивнул. – Действительно, есть немного. Просто не представляю, зачем тебе моя комната. Ещё большая загадка, с какой целью ты обыскивала ящики. – Ты даже не отрицаешь, что это твоих рук дело? – Кортни вскинула бровь. Сэм дёрнул плечом, поставил чашку на блюдце. – Ты написала, что знаешь, кто я. Да, знаешь. И что с того? Я мог за это время избавиться от бумаги, перепрятать её, изодрать на мелкие клочки, устроив большой костёр. Тексты писем я в компьютере не храню, на этом меня поймать нереально. Кроме того, сейчас я могу во всём сознаться, а через пару часов отречься от своих слов. Никто ничего не докажет. – На свете есть такая прекрасная штука, именуемая диктофоном. – Ты не записываешь разговор. – Почему ты в этом уверен? – Просто... Если бы ты хотела меня подловить, поступила иначе. Отдала бумагу Холдену, расписав в красках, где её обнаружила, когда и при каких обстоятельствах. Это ведь было на выходных? – Угадал. – Несложно сопоставить одно с другим. – Ты действительно влюблён в Холдена? – спросила Джеггинс, посерьёзнев. Шеппард засмеялся. На хохот не перешёл, но предположение его повеселило. Он, влюблённый в кузена? Забавное должно быть зрелище, но не в этой жизни. – Конечно, нет. – Так и думала. – Правда? – Вполне себе. Потому пригласила тебя сюда. – И? – протянул Сэм. – Мне интересно знать, для чего ты с таким рвением сочиняешь письма, не содержащие ни слова правды. Думаю, с кузена глаз не спускаешь. Успел отметить, что он от этих посланий с ума сходит, желая отыскать их автора? – Разумеется. На то и был расчёт. – Ты хотел... – Чтобы он влюбился? Да. Не в меня, а в придуманную личность, что с таким рвением клепает оды в его честь. Со временем, набравшись храбрости, я смогу сказать, кто стоял за их сочинением, но пока желаю только одного – развлечься за чужой счёт. Не отбирай у меня единственную радость жизни. Он состроил грустную рожицу, а Кортни не удержалась от смешка. Давая характеристику родственнику, в некоторых пунктах Крамер всё-таки не ошибался. Шеппард не умел общаться всерьёз, переводя разговоры в стандартную клоунаду. Сейчас это качество он демонстрировал отменно, потешаясь... Джеггинс не разобралась, над кем или над чем именно. Вариантов набиралось немало. Над ней, над ситуацией, над собой и своими поступками. Сэм мог посмеяться над всем сразу и ни над чем – одновременно. Шеппард характеризовал свой смех с помощью слова «нервный», поскольку это качество ныне преобладало и превалировало над всем. Понемногу его отпускало, страх, преследовавший с утра, находил выход в нагловатых фразах, попытках иронизировать по поводу сложившейся ситуации, вместе с тем избавляясь от недавнего гнетущего ощущения. Он половину дня провел в смятении, по одной выдвигая версии своей казни, а истина оказалась намного благоприятнее, чем можно было предположить. – Это жестоко, – заметила Кортни. – Я в курсе. Так сложилось, что мы плохо находим общий язык, частенько ссоримся и виноватым почему-то всегда оказываюсь я. – За это и мстишь? – Что-то вроде того, – Сэм улыбнулся. – Ты меня сдашь ему? – Нет. Ты ведь не ошибся. Будь у меня желание сделать это, бумага оказалась бы не в твоём шкафчике, а на столе Холдена, дополненная, ну, допустим, фотографией ящика твоего комода. Как вариант, я могла в тот же день отвести Крамера в комнату, показав твои принадлежности. К слову сказать, было легко догадаться. – Считаешь? – Немного внимания, и всё ясно, как на ладони. Духи, розы, закос под старину, витиеватый шрифт вместо привычного «Times New Roman». Я заметила, ты любишь красивые вещи. Тетрадки, ручки, бумагу для писем... Готова поспорить на десятку баксов, что на заставке ноутбука у тебя стоит изображение какой-нибудь беседки, утопающей в цветах и максимально стилизованной под старину. – Ты проверяла мой лэптоп? – Нет. – Тогда без дополнительных усилий выигрываешь десять баксов, – Шеппард порылся в карманах, выуживая оттуда купюру необходимого достоинства. – Что поделать? Люблю красивые вещи. Джеггинс от денег отказываться не стала, удивившись, правда, своей интуиции. На заставке у Сэма могла стоять любая картинка, начиная сценой сражения, заканчивая каким-нибудь голым мужиком, но он предпочитал архитектурные сооружения в окружении цветов. Кажется, у него чётко определились две страсти. Флористика и проектирование сооружений. Впрочем, он мог просто любоваться строениями и флорой, не планируя связывать с ними судьбу. Шеппард поднялся из-за стола, потянулся и улыбнулся как-то сонно, отчего лицо приобрело трогательное выражение. Кортни не в первый раз отмечала, что Сэм при всех недостатках внешности способен становиться очаровательным. Ему особо ничего не требовалось делать, разве что не закатывать глаза, не накладывать тонну макияжа, превращая привлекательное лицо в нарисованную маску, время от времени улыбаться. Неудивительно, что на него в своё время клюнул Честер. Странно, что так легко отказался, вернувшись к страданиям по Крамеру. – Я пойду, – произнёс, надев куртку. – Спасибо, что предупредила. Теперь я буду осторожнее. Он протянул девушке ладонь для рукопожатия, и Джеггинс без сомнений ответила на этот жест. Когда соприкосновение ладоней закончилось, с удивлением обнаружила, что купюра, вроде как честно заработанная, исчезла. Родственник Холдена усмехнулся и продемонстрировал наличность. – Эй, я их честно выиграла! – возмутилась Кортни. – Я солгал, у меня на заставке далеко не беседка, – Шеппард засмеялся и покинул кафе, заткнув уши наушниками и что-то напевая себе под нос. Джеггинс нахмурилась. В этот момент она почувствовала себя дурой. Сэму не понадобилось прикладывать особых усилий, чтобы провернуть данный трюк. Может, в его присутствии Холден ощущает то же самое, оттого бесится беспрерывно? Не каждый человек способен вытерпеть насмешки, направленные в его адрес. Некоторые – особенно чувствительны. Крамер с его завышенной самооценкой идеально вписывался в понятие прекрасной жертвы. Шеппард, обходивший его в любом противостоянии, значительно подтачивал уверенность Холдена в собственных силах, самооценка от провалов начинала стремительно снижаться. Крамер бесился и направлял агрессию в адрес человека, спровоцировавшего это ощущение собственной ничтожности. Получается, что расплачивается Сэм за реальные проступки. Он вроде умел выглядеть трогательно и нежно, так, что даже Кортни, далёкой от сентиментальности, связанной с материнскими чувствами, хотелось обнять и погладить обиженного мальчика по голове, но потом, стоило проникнуться к нему состраданием или симпатией, делал нечто, отчего придуманный образ рушился в мгновение ока. Короче говоря, Шеппард оказался талантливым актёром. Учителя не ошиблись в нём, заметив огромное количество скрытого потенциала. Неудивительно, что его уже сейчас, на подготовительном этапе, считают главной звездой постановки, пусть даже в качестве основы для неё выбрана детская сказочка. Джеггинс, услышав о выборе учителей, посмеялась, но теперь решила, что надо выделить время и появиться на представлении, посмотреть, что получилось из обречённой идеи. Достав из кармана смартфон, девушка открыла электронное расписание и внесла туда новое событие. Она обязана взглянуть на Сэма в роли мисс Красной Шапочки, разбивающей сердца охотникам. Да и волкам, как гласила история. Реальная, а не придуманная. Пусть Холден не знает, что в восторг его приводят послания, сочинённые двоюродным братом, итога это не меняет. Крамер умудрился влюбиться в придуманный образ, родившийся в голове после ознакомления с письмами, а сочинял их Сэмюель. Честер давно признал, что ему новенький нравится. Да, в жизни никто Шапку у волка не отбивал, но факт остаётся фактом, обоих Шеппард заинтриговал. Одного внешностью и эффектным появлением в школе, второго вымышленным внутренним миром. Или не вымышленным? Почему-то Кортни казалось: в письмах есть доля истины. Вот только каков её процент? Пережив рандеву с подругой кузена, Сэм чувствовал себя почти счастливым. Полностью проникнуться мыслью о безграничном счастье мешала такая банальная и привычная для современного человека вещь, как мобильный телефон. Джеггинс могла пообещать, что угодно, глядя в глаза Шеппарду, но он не был уверен в её словах на сто процентов. Она имела возможность улыбнуться, обнадёжить, а теперь, когда он ушёл, набрать номер Холдена и поведать ему в подробностях о похождениях родственника. Реальный повод для ненависти. Крамер узнает и устроит головомойку. Он не улыбнётся, не посмеётся и не спросит предельно весёлым тоном, что заставило Сэма пойти на этот обман. Хорошо, если Холдену в голову не стукнет идея скормить письма отправителю. Шеппард легко представлял кузена, в гневе запихивающего скомканную бумагу ему в рот. «Он не настолько садист», – подумал Сэм. «Когда дело касается посторонних, но не тебя, – заверила его тёмная сторона. – Когда в поле его зрения появляешься ты, в нём не то, что садист, в нём маньяк просыпается». «Ты вообще заткнись», – приказал Шеппард, ожидавший совета от светлой стороны, но она благородно промолчала, не имея возможности подкинуть дельный совет, а не очередную идею, способную окончательно завалить шаткую конструкцию отношений с родственником, погребая Сэма под разрушенным зданием. Мысль о телефонном звонке Кортни гнала его домой. Шеппард влетел в прихожую и едва не сбил с ног кузена. Разумеется, Холден добрался раньше родственника. У него после занятий встреч запланировано не было, репетицию сегодня никто не проводил, а в клубах по интересам Крамер не состоял. – Ты не мог подольше задержаться? – спросил Холден. Сегодня он даже вполне миролюбиво выглядел, тон ничего ужасного не обещал. Настроение хорошее или очередное письмо настолько вдохновило? Сэм вспомнил содержание послания, подброшенного в шкафчик кузена этим утром. Нет, определённо, он заигрался со своими признаниями и попытками влюбить Крамера в несуществующего человека. То есть... Человек существовал, определённый, из плоти и крови, но он не был таким, как автор писем. Если был, то лишь наполовину. Кроме того, в глазах Холдена выглядел отвратительно, заслуживая в свой адрес только оскорбления. Автору писем готовы были даже непривлекательную внешность простить. Автору. Неизвестному. Не Шеппарду. «Разрыдайся и спроси, почему он тебя не любит?» – осклабилась тёмная сторона. На время Сэм её возненавидел. Она толкала его на совершение глупых поступков, сама же потом гиенила от души, понимая, что к ней прислушались и попали в безвыходное положение. – Нет, как видишь, – Шеппард развёл руками, бросил принадлежности на стул и потянул замок на куртке. Потянулся, чтобы пристроить вещь, попутно ощутив на себе оценивающий взгляд, скользнувший по ногам, переместившийся на бант у горла и замерший на уровне глаз. Повернись Сэм, и взгляды пересекутся. Только к чему это противостояние? – Ты всё делаешь, чтобы меня взбесить. – Ты рассчитывал, что услышав из твоих слов это предложение, выраженное в риторическом вопросе, я моментально соберу вещи, выбегу на улицу и свалю в неизвестном направлении, желая порадовать человека, думающего исключительно о собственных желаниях? Извини, – произнёс Шеппард. – Не сделаю. Придётся тебе вытерпеть моё присутствие поблизости. Самое страшное, что не только сегодня, но и ещё некоторое время. До тех пор, пока не поступишь в университет и не свалишь отсюда. – Тебе бы этого хотелось? – спросил Холден, не срываясь внезапно на крик. Он держал эмоции под контролем. То ли успокоительным накачался, предвкушая разговор, выдержанный в подобных тонах, то ли просто внезапно достиг просветления и научился натягивать поводок в нужный момент, удерживаясь от позорной истерики, то ли Сэм его пока не довёл до кульминационной точки. Взрыв впереди, пока у них необременительный трёп, вроде аперитива, выпитого перед началом трапезы, исключительно для разжигания аппетита. – Не меньше, чем тебе. – Не сомневался, что ответ будет именно таким. – Ты просто Ванга, – усмехнулся Шеппард. Ему нужно было поторопиться и перепрятать листы бумаги для писем, пока родственника не посетила гениальная идея с обыском. Вроде он этого раньше не практиковал, но времена меняются, условия тоже. Пока они оба находились под контролем Урсулы, она чётко разграничивала понятие личного пространства для обоих. Теперь, когда экс-миссис Крамер находилась в деловой командировке, Холден вполне мог залезть в личные вещи брата. Просто так, без нужды. Скорее, в надежде обнаружить максимально порочащие репутацию факты. Письма, журналы непристойного содержания, наркотики... Да что угодно, только бы к приезду Урсулы набрать компромат и потом заверять, что этот человек в доме лишний, от него нужно избавиться. Отправить в интернат, к примеру. Чем не выход из положения? О нём там обязательно позаботятся. Нет? Да какая разница?! Вместо того чтобы пулей лететь наверх и заниматься генеральной уборкой, совмещённой с попытками перепрятать основное сокровище. Сэм продолжал стоять в прихожей, попутно оглядывая домашний свитер родственника, не походивший на его парадно-выходные наряды. – Мы не протянем в молчании полтора месяца, – произнёс, нарушая затянувшуюся и бьющую по нервам тишину. – Кто сказал, что я буду хранить молчание. Мне есть с кем поговорить. – Я подразумевал именно нас. С тобой. Произнести подобное сочетание слов оказалось тяжелее, чем представлялось в самом начале. Оно даже не звучало. Вообще. Смотрелось чужеродно, как рваная рана на некогда целой, гладкой плоти. – Между собой нам не обязательно разговаривать, – отрезал Крамер. – Да, капитан, – отозвался Шеппард, имитируя голос из заставки мультфильма о жизни губки Боба. Признаться откровенно, Сэм его терпеть не мог, но песня и подводка к ней оказались настолько прилипчивыми, что он неосознанно запомнил. Прихватив сумку с тетрадями, Шеппард поспешил подняться к себе. Можно было выразить протест, громко хлопнув дверью, но Сэм от экспрессии в поступках воздержался, примерив роль тихой мышки. Притворил дверь, бросил сумку у дверей и метнулся к столу, желая проверить сохранность своих сомнительных драгоценностей. Листы бумаги лежали на месте, никто их не трогал, в ящиках стола не копался. Вообще в эту комнату не заходил, если на то пошло. В воздухе не пахло чужим одеколоном. Его бы Шеппард легко различил, поскольку успел выучить предпочтения родственника. Как всегда, закон подлости оправдал себя на двести процентов. Лишь после завершения разговора появились умные мысли и интересные высказывания, с помощью которых Сэм мог отпарировать заявления кузена, заставив его прикусить язык. Однако теперь, когда разговор окончен, глупо спускаться вниз и снова приставать к человеку, давшему понять, что жаждет остаться в гордом одиночестве, избавившись от общества надоедливого кровососа-родственника. «Даже если будет подыхать от скуки, не спущусь вниз и разговаривать не стану», – решил для себя Шеппард. Холден отправляться на тот свет по причине острой тоски по человеческому общению не стремился. Он обосновался в гостиной, смотрел без особого интереса за изощрением звёзд разной степени обнажённости, завывающих о... чём-то. Крамер попросту не вслушивался в тексты их песен, голова оказалась занята своими переживаниями и мыслями на тему писем. Разумеется, новый день в школе принёс ему новое послание, подарив очередную гамму чувств. Невидимый собеседник задавал вопросы, немного говорил о своих ощущениях, но Холден остро чувствовал его присутствие поблизости. Кортни, увидев в руках приятеля письмо, посмотрела на него многозначительно, будто укоряла за что-то, отвернулась моментально, стоило заметить этот взгляд. На секунду Крамера повторно посетила безумная мысль относительно личности отправителя и подруги в одном флаконе. Он быстро отделался от подозрения, понимая, что версия нежизнеспособна, как мышь, изодранная кошкой, когда половина туловища валяется в правом углу, вторая – в левом. Хоть как пытайся соединить, жизнь в неё без помощи некромагии не вдохнуть. В последнее Холден верил даже меньше, чем в старосту, сочиняющую ему письма. Крамер потёр лицо, запустил ладонь в волосы. Вторая версия казалась безумнее первой. Проходя по второму этажу в отсутствии кузена, Холден на мгновение ощутил знакомый аромат. Во всяком случае, ему показалось, что из комнаты родственника пахнет так, как от писем неизвестного поклонника. Этого не могло быть, хотя бы потому, что в аромате, сопровождающем послания, чувствовалось наличие хорошего вкуса и стиля. Шеппард привычкам не изменял, продолжая обливаться женскими духами, с переменным успехом кося под розовый куст. Сэм, непонятно где таскавшийся после школы, вернулся домой ровно в тот момент, когда Холден, переполняемый решимостью, собирался заглянуть в его комнату и устроить обыск, надеясь обнаружить хотя бы малейшую зацепку. Ему до жути не хотелось верить в реальность подобного, потому что тогда выходило, что все эти письма, трогательные и страстные, смешные и нарочито вызывающие, нежные и невероятно волнующие пишет человек... Пишет его отвратительный родственник, на которого без слёз взглянуть невозможно. Пишет явно не от чистого сердца, а отвлечённо, думая о чём угодно, но только не об адресате своего сочинения. Это развлечение, мини-конкурс, в котором просто не может быть проигравших среди участников, зато среди членов жюри один лузер обозначился настолько чётко, что все остальные не способны с ним соперничать. Мало Крамеру было головных болей с письмами, так теперь к ним ещё добавился пункт под не слишком обнадёживающим названием «душеспасительные разговоры», гласившие, что полтора месяца молчания им не вынести. Холден не знал, как распорядится свободным временем кузен, но своё планировал забить всем, чем угодно, только бы не оставаться наедине с человеком, навязанным ему насильно, с приказом полюбить и принять как брата. Он был ему братом, но двоюродным. Урсула жаждала полного взаимопонимания и такого же единения душ, когда один ради второго готов на любые жертвы пойти. У Крамера не получалось. Он отторгал, он ненавидел, он презирал. И лишь где-то очень-очень глубоко в душе Холдена скрывалось знание об истинном отношении к двоюродному брату. Которого он вроде как ненавидел. Желал стереть с лица земли. Уничтожить. Которого он всячески старался унизить. Которого постоянно оскорблял. Которого захотел в тот жуткий момент, как только увидел впервые. Неправильность всего происходящего причиняла ему боль, практически сравнимую с физическими страданиями. Он не воспринимал Сэма в качестве родственника, не признавал его таким, но не мог забыть о бумагах, доказывающих обратное. Они были одной крови. Он и Шеппард. В этом заключалось самое дикое. Самое жуткое. Самое оглушающее.