Наивность выше головы

      Снежный шар с дорожным знаком — символично и глупо.       Ворона сидит на земле и сжимает в руках осколки стекла. Вообще-то, она хотела подарить его Хейваджиме. Вообще-то, она потратила на это свою зарплату.       Вообще-то, ей обидно.       И когда Ворона понимает, что разбила подарок из-за своей чрезмерной воодушевлённости, из-за поспешности и следственной невнимательности — тогда становится обидно вдвойне.       Она сжимает осколки так сильно, что они впиваются в ладони. Ну, если она их раздавит ещё больше, раздробит в пыль и подсыплет в чай вместо сахара Орихаре — хуже точно не станет. Если не в пыль, а просто — сдавить сильнее, чем то позволено, можно что-нибудь написать кровью. На бумажке, стене, чужих щёках, телах.       Вообще-то, ей больно.       Хейваджима присаживается рядом, протягивает руку и аккуратно, заботливо убирает светлую прядь за ухо.       В другой руке зажата дымящаяся сигарета. Это нормально. Это привычно. Это его неотъемлемая часть. Ворона усмехается.       Вороне плохо.       Хейваджима прикасается губами к её щеке.       И всё уже кружится.       — Не, — тихо произносит он, оставляя короткий поцелуй на другой щеке.       Запах сигарет одурманивает, душит, но это удушение настолько приятное, что Ворона готова прямо здесь и сейчас сойти с ума. Стены дрожат, вибрируют, пол под ногами изгибается, как змея. «Бред», — проносится в голове.       — Надо, — медленно проговаривает он.       Секунды до её вдоха растягиваются на несколько тысяч вечностей. Время льётся патокой, впивается иглами в покрытую мурашками кожу, скользит по шее вместе с капелькой пота, оставляя неприятное щекочущее ощущение. Нет, время слишком быстро проносится, так нельзя. Не в этой ситуации. Не сейчас. Не так. Не здесь. Нет. Она запуталась. Запутывается.       Задыхается.       Может вдохнуть, но не получается. Не хочет. Боится. Нет, знает — знает, что от любого движения иллюзия исчезнет, как будто её вовсе не было. Но если он сделает это, если он закончит то, что начал — никто не сможет доказать, что этого не происходило, потому что Ворона почувствует. Останется шрам от ожога — иллюзорный, однозначно невозможный, но он всё равно останется — выбьется в памяти если и не навечно, то до конца Вселенной.       Она, чёрт возьми, обязательно почувствует, как её обожгут, потому что только этого и желает.       Всё кружится, вибрирует, звенит и дрожит. Апокалипсис.       Но от конца света только мигающая лампочка.       — Хватит плакать, — почти надменно-приказывающим тоном говорит он, едва ли не рыча и вкладывая в эти слова совершенно иной смысл. Эхо его голоса вдруг обрывается, когда сухие губы касаются её губ.       Хватит сводить меня с ума.