Наивность выше головы

      От Вороны приятно пахнет духами. Или чем-то другим. Шизуо не разбирается в этом от слова совсем. Но ему нравится.       От Хейваджимы пахнет… мылом. Всегда. Она подмечает каждый раз при встрече ещё с момента, как он нёс её на спине. Волосы у него мылом пахнут сильнее, чем кожа.       — Простите, пожалуйста, правда, простите, — сбивчиво вырываются у неё вздохи. Хейваджиме кажется, что ещё немного — и она начнёт всхлипывать, потому что голос Вороны меняется: становится размытым, тихим, трепещущим, переполненным волнением.       Ворона не волнуется. Никогда. Но Шизуо не думает, что это игра. Устать от каблуков, запнуться и упасть на землю — если ей захочется привлечь внимание, она найдёт другой способ. В этом Хейваджима уверен; уверен больше, чем в том, что справится и сам не упадёт.       — Успокойся, ничего страшного, — строго-нежно говорит он, усаживая её на лавочку. — Платье не порвала, раны заживут. Уж ты-то знаешь.       «Уж ты-то знаешь» выходит таким раненным и сожалеющим, что у Вороны щемит в груди.       — Я столько жила, — узкий размах костлявых плеч становится ещё уже, когда она наклоняется вперёд, сжимается, закрывает лицо руками, — а теперь грудь разрывается непонятными горячими чувствами, и всё, что посреди этого хаоса понятно — я совсем не жила.       Шизуо, присаживаясь перед ней, смотрит на спутанные волосы, на дрожащие пальцы, закрывшие глаза, на сжатые, покрасневшие губы. У Вороны острые колени — и крепкие кости.       У Вороны стальная оболочка — и легко рвущаяся мякоть под ней.       Прямо как у Шизуо.       — Это не пройдёт, Ворона, потому что это часть тебя, — шепчет он, убирает травинку из её волос, неслышно вздыхая, и в горле встаёт ком. Хейваджима жмурится, продолжает, но уже громко, устало: — Самая большая, яркая и красивая часть тебя.       А сам думает: «И у меня это не закончится. Оно только начинается».       Он аккуратно протирает её раны, — хотя какое «аккуратно» может быть у этого человека? Никакое. Но в том и дело, что сейчас он напряжённее и внимательнее, чем когда-либо.       Хейваджима даже целует её напряжённо и внимательно — медленно, покусывая нижнюю губу и сжимая руку у локтя, чтобы не дёргалась и не вырывалась. Ворона, дёрганная, вечно вырывающаяся и уставшая, вся блекнет, сникает, успокаивается в один момент — в одно прикосновение. Губы у Шизуо мягкие, влажные, тёплые, хватка цепкая, аккуратная; пожар в груди разрастается в тёплый костёр, и сухой тёмный монстр внутри неё трескается, осыпается, тает. Тело, холодное, словно камень, становится горячим. И взгляд — каким горячим становится взгляд! Шизуо бы даже отшатнулся, но всё, что он может — содрогнуться.       Его рука, сжатая на плече, соскальзывает к шее, и он проводит пальцами вверх, до подбородка. Ворона мелко подрагивает. С каждой секундой всё легче дышать.       Руки у него, оказывается, пахнут сигаретами — Ворона шумно и глубоко вдыхает запах, когда Шизуо проводит пальцем по её губам.       Духи, нелепые падения.       Мыло, сигареты.       Пустые двадцать лет — и годы борьбы ни с чем.       Хейваджима нежно улыбается; Ворона, широко распахнув глаза и душу, впитывает каждую деталь и думает, что у них есть шанс.