Обитатель Святого Владимира

      Вся комната, в которой находилось тело Василисы, была пропитана резкими запахами. Но в воздухе витала не только вонь мертвого тела, само пространство было как-то по-особенному накалено, что присуще только похоронам и таким вот непредвиденным ситуациям, когда люди случайно находят труп. Василиса, покойная Василиса, лежала тут уже два или даже три дня, и люди только сейчас соизволили наведаться к ней домой. Летняя жара, раскалившая все внутри, как в духовке, заставляла тело гнить вдвое быстрее. Вены девушки были вскрыты, (именно так она покончила с собой), они надулись, становясь почти черного оттенка, и в целом выглядели отвратно. Сюда почти никого не пускали, но одна женщина, приближенная к семье Василисы, зашла, и ее чуть не стошнило от вида рук блондинки.       Вокруг дома собралась толпа, жаждущая подробностей. Я, двое трактористов, которые наши тело, а также читалка, закрыли все окна в доме, чтобы скрыть происходящее от посторонних глаз. Здесь также находилась та женщина, которую чуть не вырвало. Она представилась Клавдией. Трясущимися руками женщина набирала номер сотового родителей Василисы, которые уехали по делам неделю назад, чтобы сообщить им ужасные новости. Ей пришлось делать это не один раз, так как Клавдия не решалась на это дело. Ее лицо было бледное, словно его окунули в мешок с мукой, а глаза залили томатным соусом.       Когда я накрывал тело Василисы простыней, то отметил, что бледность Клавдии не идет ни в какое сравнение с бледностью покойницы. Кроме ее почерневших рук, разумеется. Василиса лежала на диване, весь он был пропитан ее кровью, ложе впитало в себя все до капли, ничего не оставив молодому организму. Диван, будучи когда-то бежевым, стал бардовым и липким, как большая и непропорциональная вишня. Поэтому белоснежный листок, лежащий на нем, сильно выделялся, как розовый стикер на моей постели. Никогда не читал предсмертных записок. Никогда не сталкивался с мыслями человека, изложенными на бумагу, когда он пишет это в таком настрое.       Подняв листок, я обнаружил, что он все же чуть-чуть запачкался. Он замарался кровью той стороной, которой лежал на диване рядом с Василисой. Разворачивая записку, я ожидал, что в ней будет написано множество слов, сложенных в предложения. И не важно, что это было бы: слова о том, как несправедлива жизнь; про неразделенную любовь или другие юношеские проблемы, которые кажутся им глобальными. Мне казалось, что почерк в записке будет аккуратным и возможно красивым, что показывало бы, что Василиса       Она зовет ее Лисса.       была спокойна, рассудительна, и конкретно настроена. А потом бы, когда прошла примерно половина письменной речи, почерк стал бы превращаться во все более и более неразборчивые каракули, говорящие о том, что девушка действительно была решительно настроена попрощаться с родными, с друзьями, с жизнью. Она нервничала, но несмотря на это взяла в руки лезвие и резанула им по венам. Я ожидал такого. Но никак не того, что было написано на бумаге:       «Я передумала!»       Это небольшое предложение показалось мне каким-то… недостаточным. В нем не было слов для родителей, где Василиса писала бы, что им не стоит впадать в горе, ведь жизнь без нее, якобы, будет намного проще и лучше. Эти слова были обращены к какому-то человеку со стороны, которые только он способен расшифровать. Предложение Василисы показалось мне странным и пахнущим чем-то нечистым. Сомневаюсь, что она стала бы прощаться с жизнью по какому-то пустяку, например передумала ехать с друзьями в Египет. Здесь было что-то большее, я чувствовал это, и пока был погружен в размышления, то и не заметил, как мой лоб нахмурился до такой степени, что это стало доставлять дискомфорт.       В последний раз взглянув на девушку, которая еще совсем недавно была похожа на прекрасного ангела, а сейчас превратилась в бледно-черный раздувающийся и тухнущий шарик, отдал записку Клавдии и покинул дом. Мне тут делать нечего, церковь не занимается отпеванием самоубийц. Все, что я могу сделать в данных обстоятельствах, так это выразить соболезнования родным Василисы.       Выходя из дома, в толпе людей я увидел племянника Таши. Он, выпучив свои голубые глаза, с шоком смотрел в одну точку, парализованный и бледный, почти как покойница. Казалось, что парень ничего не видит и не слышит, он был похож на экстрасенса, (настоящего, а не какого-то шарлатана из переулка, где подросткам толкают травку), который впал в транс. Я сразу же понял, что Кристиан и Василиса были очень близко знакомы. Возможно даже ближе, чем можно предположить. И в эту секунду, даже не зная парня, я очень сильно посочувствовал ему. Я на себе испытал, что такое терять близких людей, а когда твой родной человек является самоубийцей, это, наверное, вдвойне тяжелее. Ведь он попрощался с жизнью не по случаю невезения, случайно попав в руки маньяка или под машину; не по случаю смертельной болезни или старости, которая рано или поздно сожрет каждого в этом мире. Человек покинул этот мир по какой-то причине, не захотев бороться со своими проблемами или исправлять то, что натворил. Ему было легче уйти, оставив любимых людей в замешательстве и скорби.       Аккуратно закрыв за собой дверь, чтобы в дом, где находились люди на нервах, не просочился резкий звук, я вышел на высокий порог большого и дорогого дома, представ перед толпой взволнованных людей. У всех них были большие испуганные глаза, они смотрели на меня так, словно я сейчас скажу, что все это ошибка, что никто не кончал жизнь самоубийством. Хотя они прекрасно знали, что такие слова не вырвутся из моих уст. Кристиан тоже поднял на меня глаза, наконец-то зашевелившись. Но в его взгляде не было надежд, только горе. Жестом руки я подозвал его, Кристиан среагировал мгновенно и поднялся ко мне.       — Если хочешь, то можешь зайти, — промолвил я племяннику Таши. — Только предупреждаю, зрелище там не для слабонервных. Она лежит в доме уже несколько дней.       Кристиан кивнул, собираясь войти, но я его остановил.       — Не забудь упомянуть, что это я разрешил тебе войти. Иначе тебя выгонят, не дав сказать и слова.       — Спасибо, — сказал Кристиан без американского акцента. — Дмитрий, а можно будет вас потом найти? Знаю, это суицид, по крайней мере все так говорят, но я хотел бы поделиться парочкой мыслей. Возможно это что-то даст.       — Приходи в любое время, я тебя выслушаю. Ищи меня в церкви или дома. — Кристиан зашел внутрь, а я добавил толпе: — А вы уходите. Здесь нечего делать, вы только расстраиваете родных Василисы.       Я спустился с порога и вошел в толпу людей, которые потихоньку разбредались по разным сторонам. Не стоило говорить им, что сеанс для страдающих фобиями отменен, всем это и так понятно. Вид покойной Василисы опустошил меня, я чувствовал такую усталость, какую не испытывал с момента похорон своей семьи. Видимо флюиды, выделяемые покойниками, высасывают из меня все жизненные силы. Все, что мне сейчас хотелось, это лечь в постель и надолго уснуть, скрывшись от всего в забвении сна. Но весь мой настрой на теплую постель пропал, когда я увидел Розу.       Она стояла на противоположной стороне улицы, спрятавшись в тени сливы, которая росла за забором чьего-то дома. На Розе, как и всегда, была дорогая и красивая одежда, на этот раз она облачилась в строгое обтягивающее платье черного цвета и уже знакомые шпильки. Как будто чувствовала и заранее одела траурные вещи. Я не задумываясь перешел через дорогу, направляясь в девушке.       Подойдя ближе, я увидел, что у Розы такое же опустошенное состояние, как и у меня. Ее руки были сложены на груди в эмоциональном защитном жесте, как у многих школьников, когда они выходят отвечать к доске; на лице девушки практически не было эмоций, только задумчивость, а в глазах плескалась смесь злости и разочарования. Но в остальном Роза выглядела так, как будто из нее выкачали все жизненные силы, не было в девушке той нескончаемой мощной энергии, которую я чувствовал раньше при встречах с ней. Уверен, сейчас она хочет того же, чего хочу я — спать.       — У нее была предсмертная записка? — спросила Роза, как только я подошел к ней. Она все еще смотрела на дом, как толпа вокруг разбредается, словно множество разных рыб покидают реку, направляясь в море.       — И тебе привет, Роза, — сделал я намек на то, что она со мной не поздоровалась. — Да, записка была, я видел ее. Знаю, ты и Василиса, то есть Лисса, общались, но я не могу сказать, что там было написано. Просто не имею права.       Роза повернулась в мою сторону, дерзко взглянув на меня. Но получилось недостаточно убедительно, в ее глазах угасали искры, присущие этой девушке. И либо это вызвано новостью о Василисе, либо огонек в глазах просто на просто исчез. Как исчезла жизнь Лиссы.       — Знаешь, что я тебе скажу, якобы священник. Ты вообще не имел права читать ее записку. Так что не нужно сейчас строить из себя святого, мне от этого тошно. Мне сейчас от всего тошно. Лисса была моей. Мы не были подружками, болтающие о мальчиках по вечерам, мы вообще с ней были друг другу никем. Но она <i >принадлежала</i> мне. И записка адресована мне. Так что говори по-хорошему, что она написала. Я хочу знать мысли этой девицы, которая не держит слова.       Роза говорила с жаром, выплескивая накопившуюся злость. И было в ее глазах что-то такое, что вернулось к жизни, и заставившее меня понять, что записка адресована именно ей. А также из-за слов Розы, из-за ее злой интонации, на миг у меня сложилось чувство, что я собака в вольере, а она хозяин, который раньше, в первое время, просто сюсюкался со мной, чтобы я привык. А сейчас, когда я пропитался доверием, на меня можно начать потихонечку шикать. Возможно сейчас не подходящее время, но я вспомнил слова Розы, сказанные у яблони: «Я заводила несколько зверюшек, и поверь моему опыту, чем животное больше, например овчарка или бульдог, тем оно выносливее».       — Там была написана только одна фраза: «Я передумала», — сказал я тихим голосом, почти прошептал, чувствуя себя собакой с поджатым хвостом. Сейчас я был настолько уставшим, что в голове даже не возникли мысли о мужском достоинстве или о том, что я, возможно, сейчас похож на тряпку с этим голосом. Все, что я сейчас хотел, так это чтобы хозяин, то есть Роза, к которой я бегу на каждый свист, отпустила меня в вольер отдохнуть.       — Я ожидала чего-то подобного, — сказала Роза, при этом тяжело вздохнув и снова поворачиваясь в сторону дома, чтобы продолжать смотреть на трагическое шоу.       Когда странные ассоциации с собаками и хозяевами прошли, в голову ударила другая мысль.       — Роза, я сейчас задам тебе вопрос, а ты ответь на него, пожалуйста, честно. Чем таким вы с Лиссой промышляли, что она решила покончить жизнь самоубийством?       Я ждал ответа, а в голове в это время проносились тысячи вариантов: криминал, например продажа наркотиков или оружия; непредумышленное или умышленное убийство человека, с которым они что-то сделали на мосту Шесть; связь с плохими парнями, которые теперь им угрожают чем-то куда более страшным, чем смерть… Мысль за мыслью приходили в голову, а Роза все не отвечала. Она стояла и не шевелилась, снова нацепив на себя образ пугала, как в нашу первую встречу. Дама, не имеющая лица, не отрываясь смотрела на дом, вокруг которого уже никого не было, но сейчас там происходило другое действие: тракторист Леша выводил из дома Клавдию, которая еле плелась и плакала. Она, скорее всего, на грани потери сознания, и Леша решил вывести ее подышать свежим воздухом. Затем из дома вышли все остальные — второй тракторист, Кристиан, читалка, которая, несмотря на непричастность церкви к суицидам, решила остаться и помочь, потому что хорошо знала Василису. Они ждали приезда газели, которая увезет покойницу в морг.       Тем временем я напомнил Розе о том, что все еще нахожусь здесь и жду какого-то ответа:       — Можешь не говорить о ваших делах, мне с этим не разбираться. Но ты должна понимать, что если об этом кто-то узнает, а уж тем более если они решат, что это ты довела Лиссу до самоубийства, а это приравнивается к убийству, то у тебя будут большие неприятности.       Роза повернулась, задумчиво оглядывая меня. А потом она стала надвигаться на меня медленными шагами, как в тот день на мосту, когда я подслушал их с Василисой беседу. Но если тогда я остался стоять на месте, не принимая условия игры, то сейчас принялся отступать такими же медленными шагами. У Розы было поганое настроение, она была не просто уставшая и разочарованная, она была злая. По-настоящему злая. Впервые я увидел женскую ярость. До этого, когда я видел злую на кого-то девушку, то это выглядело настолько комично, настолько наигранно и неестественно, что иногда я был готов в открытую рассмеяться. Даже в кино меня не всегда могли убедить в том, что та или иная героиня в бешенстве, хотя из-за атмосферы киноленты это очень легко воспринять хотя бы по факту. Но сейчас, впервые в своей жизни, я понял, что женский пол может злиться. Для этого нужно видеть глаза Розы, в которые сейчас вернулись все присущие искры, которые из золотисто-карего оттенка превратились в цвет насыщенного кофе. В одном этом взгляде было столько энергии, что ее можно было бы применить на благо общества и снабжать электричеством Святой Владимир в течении нескольких дней. Чем ближе приближалась ко мне Роза, этот человек, который сейчас состоит из сплошного всемирного зла, тем все более и более отчетливее мне казалось, что земля подо мной проваливается, готовая отправить меня в адское пекло. Или земля тут ни при чем и это Роза готова отравить меня в котел?       — Неприятности? — обманчиво сладко пропела Роза. — Вот уж не думаю. Люди не захотят связываться со мной. Проверь это прямо сейчас на простом примере, просто подзывай к нам с тобой жителей этой деревушки. Шесть из десяти не осмелятся подойти, потому что у них есть мозги или хотя бы чувство самосохранения. Да, да, Дмитрий, то самое чувство самосохранения, которое ты всегда испытываешь рядом со мной, но почему-то игнорируешь. К нам подойдут только четыре человека из десяти, те, у кого может быть есть и мозги, и инстинкт самосохранения, но они будут просто фанатиками церкви. Те, кто наивно полагают, что ты настоящий священник и сможешь их защитить в случае опасности.       Роза прервала свою злобную тираду, оборачиваясь на звук подъезжающей газели. Я тоже посмотрел на нее, хотя все мое естество вибрировало от чудовищной энергии, исходящей от шестнадцатилетнего подростка. Это очень сбивало с толку, не давая возможности сосредоточиться на чем-то конкретном. Теперь я чувствовал себя более низшим животным — жуком, которого посадили в банку, тем самым изолировав от мира. Я не мог нормально воспринимать мир — слышать, видеть, чувствовать запахи, — меня отгородили от всего этого, шокировали монстром, который сидит в маленьком невинном создании. Мне вспомнились слова Ларисы Игоревной, продавщицы из закрывающегося книжного киоска. Она боится, что в нее вселится какое-то чудовище.       Внимание Розы снова переключилось на меня. Следующая ее фраза прозвучала куда более спокойно и мирно.       — Ты съел мое яблоко?       Я отрицательно покачал головой, вспоминая о том, как застал плачущего тракториста Лешу на развалинах сгоревшего дома. Тракторист сказал, что до слез его довела Роза, и тогда я очень удивился этому, но теперь понимал, что она в состоянии довести человека и не до такого. Также тракторист сказал, что Роза все время говорила ему про какие-то яблоки, и именно после этого я передумал есть подарок, врученный девушкой. Просто достал яблоко из пакета и выбросил по дороге домой.       — Ладно… — Теперь соколиный взор Розы был устремлен за мою спину. Я тоже повернулся посмотреть, что привлекло ее внимание. Это оказалась моя машина, припаркованная около дома, который находился в пяти минутах ходьбы от места. — Не хочу смотреть, как выносят тело Лиссы. Довези меня до моста Шесть.       Это была не просьба. Это был приказ.