Обитатель Святого Владимира

      Это был конец чудовищного дня. Дня, когда девушку Василису, вмешанную в какие-то аферы другой юной дамы по имени Роза, нашли мертвой. Лисса перерезала себе вены, делая это жестоко и беспощадно, и после смерти ее руки стали похожи на темные большие язвы, которые тошнотворно пахнут. Также это был конец дня, когда я, Дмитрий Беликов, совершил непростительный поступок. Раньше мост Шесть не вызывал у меня каких-то сильных эмоций, но теперь, кажется, я его невзлюбил. Хотя мост тут совершенно ни причем, он был только свидетелем произошедшего.       Пробыв в ванной комнате почти час, вызвав тем самым негодование сестры, я, человек с горящей кожей от интенсивного растирания мочалкой, пришел в свою комнату и рухнул на кровать. Даже не сразу осознав это, я лег на постель так, как укладывают покойников в гроб. С удивлением я отметил, что это естественная поза человека. Приблизительно так мы лежим еще совсем маленькими, когда мамы пеленают нас в пеленки; хотя бы раз в жизни человек засыпает в такой позе, так как она очень удобна — не перекрываются важные кровяные сосуды и нет нужды часто ворочаться; и, конечно же, мы заканчиваем свое земное существование лежа именно таким образом.       Равномерно дыша, создавая тем самым единственный звук в комнате, я смотрел на потолок, где танцевали несколько мошек. Они кружили вокруг невидимого танцора, который, по сюжету жанра, должен был появиться в самом конце. Это должно произойти неожиданно и чувственно, но чтобы воспринять самый последний акт танцевального шоу, нужно пережить весь сюжет. Всю боль и страдания, что пытаются передать танцоры их ритмичными движениями, все пережитки отведенной зрителю истории. И только тогда, в конце представления, зритель покроется мурашками, осознав, какой же смысл скрывался в каждом жесте, даже в мельчайшем движении пальчиков.       В странном состоянии сна, когда глаза закрываются сами собой, а голова еще активно переваривает накопившиеся за день мысли, я перенесся на несколько часов раньше, когда солнце ярко светило миру, даря позитив и улыбки детям. Как будто никто и не умирал. Как будто я не поддался искушению, о котором сейчас жалею. Почти.       Я на своей старенькой «Девятке» вез Розу к мосту Шесть. Я все еще ощущал себя жуком, которого посадили в банку и изолировали от мира. Это было похоже на то, как если бы меня ударили битой по голове — не было боли, но состояние все равно было не сказочным, я не мог нормально воспринимать мир и чувствовать эмоции. Все как будто бы угасло, кто-то (РОЗА!) нажал на выключатель и все вокруг исчезло. Я не был глухонемым и слепым, но в то же время являлся им. Я воспринимал мир и себя самого через какую-то дымку, окружившую пространство и мою душу. Мне хотелось что-то сказать Розе, злой девушке, которая решила сделать меня своей марионеткой. Причем у меня сложилось ощущение, что эта идея пришла к ней не только что. Но я побоялся, что если отвлекусь на слова, вся сосредоточенность, которую я тратил на дорогу, утонет в странном тумане, поглотившем все вокруг, и это может плохо закончится.       — Останавливайся, — сказала (приказала) Роза, когда я въехал на мост. Это были ее первые слова за всю поездку. Все остальное время она молча смотрела в окно, наблюдая за проплывающей мимо дорогой, стараясь утихомирить бушующую внутри бурю. Пальцы ее левой руки были сжаты на краю строгого черного платья, которое обтягивало и подчеркивало все формы девушки. Она теребила и мяла наряд, все естество Розы показывало, что она в предвкушении чего-то.       — Пересядь на задние сиденье, — промолвила девушка, когда я затормозил.       Ощущая себя недопонятой куклой-марионеткой, я почувствовал, как мое тело начинает действовать отдельно от мозга — кукловод дернул за несколько ниточек и вот я покидаю «Девятку», а затем снова сажусь в нее, но уже на заднее кресло. В голове стала отчаянно биться мысль, что мне нужно вернуть себе волю и сматываться отсюда, приехать в церковь и долго молиться, чтобы нечистые силы больше не прикасались ко мне.       Роза также покинула машину. В окно я увидел, что она осматривает все вокруг. Глядит в даль — не едет ли там кто, смотрит по сторонам — не притаился ли кто-то в кустах, ведь второй такой ошибки, как в случае со мной, она не повторит; прислушивается — не бегают ли по лесу или у реки под мостом озорные ребятишки. Поняв, что все «чисто», Роза наклонилась и стала по очереди снимать туфли с ног. Откинув их в сторону, от чего на месте падения образовалось небольшое пасмурное облако пыли, девушка босиком отправилась ко мне.       Не зная, чего от нее можно ожидать, я нервно сглотнул, все еще оставаясь безуспешным в возвращении мне себя. У меня ничего не получалось, как бы я не старался. Мне так и не удавалось нормально воспринимать мир, думать, сосредотачиваться, говорить. Единственная ярко-ощутимая эмоция в данный момент — это страх. Страх перед Розой. Возможно это глупо, но с каждой секундой, проведенной с ней в этот день, у меня все отчетливее складывалось представление, что она какая-то другая. Не из-за того, что единственная в Святом Владимире может позволить себя безумно дорогие вещи и духи, ужасное отношение к людям и ночные прогулки. Все потому, что у нее безумная энергетика, которую иногда я просто не в силах выносить. Каждый раз, когда я вижу Розу, мне хочется бежать от нее с криками «Спасите! Помогите!», хотя я никогда не понимал, да и сейчас тоже, чем это вызвано. Уверен, стоит ей только бросить на человека взгляд, как он упадет к ее ногам, будет дрожать от страха и молить о пощаде. Только из-за одного взгляда. Сквозь неразбериху в моей голове, ко мне с трудом пробралось воспоминание, все потное, грязное и пораненное. Это были слова тракториста Леши, он сказал их мне, когда я застал его доведенным Розой до слез: «Я просто попал ей под горячую руку, а она довела меня до такого состояния. Страшно представить, что она делает с близкими к ее кругу людьми. Хотя нет, я прекрасно представляю…»       Теперь представлял и я. Она каким-то образом лишает их рассудка.       Забравшись на заднее сиденье и закрыв за собой дверь, Роза еще раз осмотрела местность через окно. И следующее, что сделал мой кошмар, — это приподнял юбку своего обтягивающего платья. Ровно настолько, чтобы усесться на мои ноги, словно ковбой седлает лошадь. Только из-за того, где мы находимся, Розе пришлось согнуть колени и опираться на них. Она положила свои руки на мои плечи и, хитро сверкая глазами, проговорила:       — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, Дмитрий. Беспомощность, страх, безволие. Но всего этого не было бы, если бы ты просто съел мое яблоко. Но ты поступил как маленькое неблагодарное дитя — ты решил выбросить его. Ты только представь мои чувства, Дмитрий. Я так долго выбирала тебе это яблоко, мне не хотелось, чтобы первый плод, который ты попробовал бы с этого дерева, был незрелым или гнилым. Мне хотелось, чтобы это было совершенное яблоко — как на вкус, так и на вид. И я нашла его тебе. И вот в один прекрасный день я иду по деревне и вижу, что то, что я тебе вручила, просто валяется на пыльной дороге. Я надеялась, что ошиблась, что это не то яблоко, но ты сам подтвердил, что не ел его.       Роза придвинулась ближе. Первое, что я уловил — это запах ее духов. На этот раз девушка пахла корицей и яблоком. Но аромат, как и в прошлые разы, был слишком интенсивным. Как будто Роза не просто брызгает на себя приятную жидкость из флакона, а купается в ванне из духов, как когда-то в Египте правительница Клеопатра принимала ванны из молока.       А второе, на что я обратил внимание, сидя в машине под палящим летним солнцем, — это температура тела девушки. В не так давно минувший день, когда мы с Розой разговаривали на этом же мосту после того, как я подслушал их с Василисой разговор, брюнетка казалась холодной как лед. Стоя рядом с ней, я буквально ощущал, как она замораживает меня. Это все равно, что я стоять несколько часов перед открытым холодильником. Но сейчас кожа девушки была горячая, как раскалившаяся в печи сталь. В голову пришла мысль, что весь ад, о котором так много пишут в Библии и говорят люди, находится не где-то внизу — в недрах Земли, а в Розе.       — Ты… такая горячая, — еле вымолвил я, с трудом ворочая языком. Такого со мной не было даже после похода к зубному или после пьянок с Ваней.       — Спасибо, — игриво прошептала Роза, видимо не правильно растолковав мои слова. — Но в этом нет моей заслуги. Почти. Меня можно сравнить с маленькой девочкой, которой подарили куклу Барби. Не дешевую подделку, привезенную из Китая, а самый что ни на есть оригинал. А все потому, что я умею заранее договариваться. Но знаешь в чем моя проблема? У вещей есть срок годности.       — Те… тебе делали пла… пластическую операцию? — тупо спросил я. Сейчас в мою голову, где все варится от адской жары и путается от неразберихи, умнее ничего прийти не может.       Роза тихонечко засмеялась.       — Хуже, — ответила она. — Куда хуже. Моя профессия более древняя, чем проституция, а именно так ты подумал обо мне, когда я пришла на твою первую службу. Со своим лицом я проделываю куда более жуткие для тебя вещи, чем пластическая операция. Я брызгаю на себя такое большое количество духов по куда более обоснованным причинам, какие ты только можешь предположить. Я — хуже, глубже, ярче, интенсивнее, злее. Не задавай глупых вопросов, парень, все твои версии в любом случае окажутся недостаточными, тусклыми, блеклыми, как и все то, что творится сейчас у тебя в голове.       И под конец своей тирады Роза поцеловала меня.       Это было настолько неожиданно, что я и не сразу обратил внимание на всепоглощающую меня боль. Её руки, уложенные на мое лицо, и губы, слившиеся с моими, ощущались как прикосновение живого огня. Парализованный болью и ощущением, что обожжённая кожа лезет с лица, я распахнул глаза, в которых было море страха, боли и непонимания. Я чувствовал, что некоторые сосуды в глазах полопались, и теперь со сто процентной уверенностью могу сказать, что белый белок покрылся красной пленкой.       До сих пор мне кажется, что поцелуй длился целую вечность. Я познал, что такое на самом деле гореть в аду за прегрешения, оставшись один на один с невыносимыми ощущениями и терзающими тебе созданиями. Даже когда поцелуй прервался и я откинул голову назад, чтобы вздохнуть побольше воздуха и избавиться от ощущения огня на всем лице, мне все еще казалось, что кожа продолжает обугливаться, (хотя это было не так, она оставалось целой и невредимой), а глаза сейчас лопнут от такого количеств жары, при этом издав противное «чпок».       Роза обеими руками взялась за края моей майки и, потянув, порвала ее пополам, открыв доступ к моей груди. Мне, на самом-то деле, было все равно, что она делает, я просто хотел, чтобы исчезла боль, вернулось здравомыслие и способность что-то сделать, а не быть овощем. В это время Роза, растопырив пальцы, стала водить ладонями по моей груди, послав новую порцию нестерпимой боли в тело. Стиснув зубы и зажмурив глаза, я еле сдерживал крик, рвущийся из моей гортани, как бультерьер рвется с цепи. Сердце застучало с невероятной скоростью, на миг мне показалось, что у меня сейчас случится сердечный приступ. Кровь забежала по венам с такой скоростью, с какой не ездят машины на Формуле 1, и от этого закружилась голова. И если раньше во мне оставалась хоть какая-то уверенность, что мой разум еще можно вернуть, то сейчас я окончательно потерял эту надежду, так как больше не чувствовал его. Скоро мой мозг начнет вытекать из разных отверстий, — из ушей, носа, возможно даже рта, — и я до конца жизни стану инвалидом и обузой для сестры, который не сможет самостоятельно держать ложку, одеваться и ходить в туалет.       Кареглазка опять взяла мое лицо в свои ладони, но на этот раз не стала целовать. Она сделала так, чтобы я смотрел в ее глаза, которые, казалось, светятся красным. Прямо как у того парня, с которым я видел ее в ночь приезда, только цвет другой.       — Тише, — прошептала Роза, и мне показалось, что в черепную коробку, где располагался умирающий мозг, заполз жирный и длинный червяк. Я чувствовал, как он ползает между извилинами, создавая мерзотное ощущение холода в голове. — Прости меня, я бы никогда не посмела причинить тебе боль. Дело в том, что я расстроилась из-за Лиссы, ведь она предала меня. И такая уж у меня натура — я привыкла вымещать злость на людях. Даже на тех, которые мне симпатичны.       И после ее слов все прошло. Голова еще не работала на все сто процентов, я еще ощущал какую-то изолированность от мира, но появилась хоть какая-то ясность. А самое главное, ох какое главное!, исчезла боль и жара. Роза стала абсолютно нормальной температуры, и теперь, когда я касался ее, мне не стоило бояться, что меня начнут ласкать языки дьявольского пламени. Весь потный и покрасневший, с прилипшими ко лбу волосами, я стал ошарашенно оглядываться вокруг, стараясь успокоить дыхание и бешено колотящееся сердце. Страх, который на протяжении часа или около того стал ощущаться как нечто естественное, отступил. И следующее, что я неожиданно сделал, находясь под воздействием стрессовой ситуации и шока, так это сам поцеловал Розу.       Теперь, не чувствуя запаха гари и боли от сожжения заживо, мне удалось оценить, что губы у девушки очень мягкие, нежные и податливые. Чувствовать их было нечто невероятным, я как будто целовал богиню, спустившуюся с небес. И эта богиня обвила свои руки вокруг моей шеи, еще ближе прижимаясь ко мне. Я, наконец-то вспомнив, что у меня есть руки, которыми я сам могу управлять, положил их на бедра к Розе, принимаясь нежно их мять. От этого то, что находится у меня в штанах, немедленно дало признаки жизни, поднимаясь бодрее и быстрее, чем солдат на службе в армии. Роза, почувствовав это, улыбнулась сквозь поцелуй, стараясь не то, что прижаться ближе, а вдавить себя в меня.       Сняв с меня то недоразумение, что до встречи с Розой звалось майкой, брюнетка, восхищенно оглядывая меня, стала гладить мои руки, плечи, грудь и пресс. От этого нежного ощущения, как будто меня осыпают лепестками цветов, я прикрыл глаза и издал еле слышный стон. Роза, своими горячими (так, как нужно) губами, стала прокладывать дорожку поцелуев у меня на шее, а я расстегнул молнию на ее платье и принялся гладить кожу, еле прикасаясь к ней кончиками пальцев. Мне так нравилось, что сейчас происходит, я буквально утонул в приятных ощущениях, которые сильно контрастировали с недавно ощущаемой болью, что забыл обо всем на свете — о том, где мы находимся, кто мы такие, и что этого не стоит делать сразу по нескольким причинам. Мы были просто двумя людьми, которые спонтанно решили насладиться друг другом, на время позабыв про правила и предрассудки.       Ловкие пальцы Розы принялись расстегивать ремень на моих брюках, а затем и молнию. Ее рука просочилась под ткань и, крепко обхватив пах, выудила его на свободу, за что я был очень благодарен.       — Какой большой… — прошептала Роза, нежно покусывая мочку уха. От этого по телу пробежали приятные мурашки. Я уже давно заметил, что мне нравится, когда с моими ушами проводят какие-то манипуляции. — Как давно у тебе не было секса, мой якобы священник?       Дыхание девушки было неравномерным и тяжелым, ее грудь под платьем, не облаченная, как я заметил, в лифчик, поднималась и опускалась все чаще и чаще. От возбуждения голос девушки стал хриплым, это заводило меня еще больше.       — Достаточно, — также хрипло ответил я. — Можно вопрос? Почему ты все время говоришь, что я не настоящий священник?       — Тебе и вправду хочется выяснять это прямо сейчас? — недовольно сказала Роза, еще больше задирая юбку своего платья. — Понимаешь, просто я…       Но она не успела договорить. Мне и впрямь не хотелось вникать во все это прямо сейчас, может быть завтра или послезавтра. Сейчас я хотело одного — Розу. Мне не терпелось преступить к делу, поэтому я покрепче ухватил бедра Розы, чуть приподнял их, пододвинул и усадил на себя. Я вошел в девушку всего на половину, так как понимал, что ей вначале нужно привыкнуть ко мне. Роза, держась за мою шею, выгнулась назад, при этом издав негромкое «Ах!», которое заполнило весь салон автомобиля. Я почувствовал, что Роза продолжает усиливать глубину проникновения, но она делала это не моим варварским способом, а неспешно, давая нам обоим возможность освоиться.       Когда наши тела по-настоящему слились, когда мы действительно наполнили друг друга, становясь единым существом, которое когда-то давно что-то разделило, бросив в разные уголки света для неполноценной жизни, Роза начала двигаться. Вначале она делала это не спеша, тем самым пробуждая удовольствие ото сна. Но чем больше удовольствие открывало глаза, щурясь от утреннего солнца, тем больше Роза наращивала темп. Тяжелое дыхание и протяжные стоны разносились на весь автомобиль, стекла начали запотевать, а наши тела с каждой секундой вели себя все более беспорядочно и беспорядочно.       — Пошли на улицу, — предложил я. — Здесь слишком тесно и душно.       По сравнению с тем, что я испытал сегодня, я без проблем смог бы вынести эту духоту. Но я не смог бы вынести того, что Роза будет сверху на протяжении всего процесса. Она и так была главной на в течении дня, теперь моя очередь реабилитироваться.       На улице, где я наслаждался свежим воздухом и дуновением ветра, я подхватил Розу и усадил ее на капот автомобиля. Надеюсь, что именно сейчас здесь не станет никто проезжать, а то будет очень нехорошо, если нас увидят с полуголыми задницами. Роза, как будто прочитав мои мысли, звонко засмеялась самым прекрасным смехом, который я только слышал в своей жизни, и немного одернула платье вниз, а затем обвила свои ноги вокруг моих бедер, требуя действий. Меня не нужно было уговаривать, я вошел в нее, чувствуя, какая Роза внутри влажная, горячая и тугая. Я стал делать сильные толчки, грубо входя и выходя из Розы. Нам обоим это сильно нравилось, стоны стали перерастать в еле сдерживаемые крики.       В какой-то момент я понял, что чем ближе мы с Розой к самому пику, тем яснее становится моя голова. Жуку открыли крышку в банке, и теперь он ползет вверх, чтобы вырваться на свободу. Как будто бы я был раненым, а Роза живой водой. От этих мыслей, что я становлюсь самим собой, я стал отчаянно сильно двигаться в Розе, от чего она перестала сдерживать крики, а машина под нами затряслась. Удовольствие, сравнимое с тягучей изолентой, тянуло и разрывало меня, от наслаждения мне хотелось быть диким зверем. Роза, до этого царапавшая мне до крови плечи и шею, легла на капот, так как больше не могла сидеть. Она вцепилась в мои руки, которыми я держал ее бедра, и ногтями, словно шипами, стала впиваться мне в кожу. Я пожалел, что не снял с нее платье, так как было бы потрясающе, если бы Роза сейчас лежала с обнаженной грудью.       Внутренняя изолента, которая тянулась в нас с Розой, уже была натянута до предела. Все, что находилось внутри девушки, стало пульсировать и дрожать, несколько ее коготков все же проткнули мне кожу, оставляя ранки в виде полумесяцев. И, сделав несколько последних мощных толчков, я одновременно разорвал наши тягучие изоленты, даровав телам разрядку и наслаждение.