Я боюсь.
28 января 2015 г., 21:33
He said, "Can you hear me, are you sleeping" She said, "Will you rape me now?" He said, "Leave the politics to mad men" She said, "I believe your lies" He said, "There’s a paradise/paradox beneath me" She said, "Am I supposed to bleed?" He said, "You better pray to Jesus" She said, "I don’t believe in God" *** Единственное, чего стоит бояться на этой планете, — это человек. Карл Юнг
***
Я часто теряюсь в себе и своих мыслях. Сейчас это происходит еще чаще, потому что единственное, чего я не могу сделать, - рассказать правду. Я излагаю ее на мятых листах бумаги, захлебываясь собственными эмоциями и надавливая на карандаш так, что грифель ломается из раза в раз. Брат заходит на кухню слишком быстро, и мне приходится оторвать взгляд от книги. Это заведомо не доброе утро - Шеннон, очевидно, очень зол. Я опускаю ноги со стула брата, освобождая ему место и случайно натыкаясь взглядом на листок в его руке. Нужно было прятать лучше. Нужно. Было. – Откуда ты это вытащил? Я никогда не поверю в то, что это - просто песня, просто текст. Шеннон перечитывает песню вновь и понятия не имеет, почему я написал это. Я вижу, как он пытается понять, что и когда упустил. Но не может, потому что не в его силах следить за всем. Он видел, как я писал эти строки. Видел, как я старательно выводил слово за словом, видел, как сейчас некоторые слова даже так, на бумаге, кровоточат и искрят болью. Он сидел и наблюдал за этим, не говоря ни слова. И сейчас хочет получить ответы на вопросы, которые нужно было задавать РАНЬШЕ. Сейчас Шеннон смотрел на текст и вспоминал, как сильно я нажимал на карандаш пару дней назад, видел, как бумага кое-где расходилась, а надписи были слишком четкими. Я знаю, как выглядит текст, читаемый Шенноном. Я знаю, что это вызовет подозрения, вопросы. Но я не собираюсь на них отвечать, я просто привлекаю к себе внимание. Потому что я действительно в нем нуждаюсь. Он прочитал текст снова. И снова. И снова. - Will you rape me now? - Зачитывает Шеннон тихо, даже слишком, я читаю СОБСТВЕННЫЕ слова, на ЕГО губах. - Am I supposed to bleed? Шеннон видит, как бумага расползается под этими строчками, видит, как я старался вывести слова ровнее. Я знаю своего брата слишком хорошо и знаю, что сейчас он пытается понять, в переносном ли смысле эти строки. Он пытается вытащить из текста информацию, но у него не получается. Ему страшно, но вряд ли страшнее, чем мне. – Ты можешь мне просто ответить? Я качаю головой, хотя знаю, что Шеннона это не устроит. Но мне совершенно нечего ему сказать сейчас, когда максимум моих возможностей - не отобрать у брата текст, который его не касается. – Отдай, – тихо прошу я, хотя не собирался этого делать. Протягиваю руку, чтобы брат вернул мне злосчастный листок, но он не отдает мне его. Я вздыхаю - Шеннон настроен серьезно. И мне не дано понять, почему. Грани, которые для меня всегда были четкими и однозначными, часто не существовали для брата вовсе. – Объясни мне, – спокойно и ровно говорит Шеннон, и я вздрагиваю. Мне не нравится ТАКОЙ тон, ведь я не знаю, что должен ему объяснить. От меня требуется расшифровка каждой строчки, рассказ о том, что я чувствовал и чувствую по сей момент. Это невозможно. Я не смогу объяснить все доступнее, чем объяснил в этом тексте. Я снова качаю головой и, встав с места, подхожу к брату вплотную, вырывая листок из его рук. – Своим молчанием ты только подтверждаешь мои догадки, - шепотом добавляет Шеннон, перехватывая мое запястье и задирая рукав свитера. Синяки на предплечьях почти сошли, но брат видит их. Их и стертые запястья. Но я по-прежнему ничего не говорю, ведь это его не касается. И если он прозрел только сейчас, то это его вина. – Кто? – Он спрашивает совсем тихо, и я вижу, что Шеннон теряется, так же, как потерялся и я. Теперь ему нужно только имя, адрес, что угодно, чтобы выместить свою злость. Я знаю Шеннона. Я знаю, чем это может закончиться, и именно поэтому молчу. А потом брат отпускает мою руку, аккуратно расцепляет пальцы, и я спокойно выдыхаю. Больше Шеннон никогда и ничего не спросит. А я уверен больше, чем на сто процентов, - Шеннон не хотел бы знать имя.***
Я часто вспоминаю события того вечера и еще чаще пытаюсь заставить себя забыть все это. Особенно сейчас, когда мою маленькую тайну знает еще и брат, точнее, пытается узнать. Лежа на диване и смотря в потолок, я невольно вспоминаю все вновь. Но это уже не причиняет мне боли - я смог закрыться от нее. От нее и еще от доброй половины всех эмоций, да и, что таить, от Шеннона. Я чувствую себя бесформенным дырявым мешком, списанным за непригодность. Впрочем, в каком-то смысле, так и есть. Теперь ко мне не подходит даже Шеннон, будто меня нет. И не было. И, дай Бог, что не будет. Мне причиняет боль смех Шеннона, когда он разговаривает с Солоном на репетициях. Со мной он не смеется очень давно, и от этой боли я закрыться не могу. И, к сожалению, не могу закрыться и убежать от всего происходящего в моей жизни. Мне приходится стоять около микрофона и рвать глотку, пытаясь спеть и не выдать свое состояние ничем. Мои попытки стать кем-то провалились с таким треском, что сейчас мне приходится собирать себя по кускам, чтобы встать утром с кровати. И иногда, как сегодня, я не могу встать. Так и лежу, подняв руки вверх и рассматривая уже сходящие следы на запястьях. В этом есть и моя вина. Точнее, во всем всегда виноват именно я. Я сказал «нет», и этого должно быть достаточно. Но на деле не так. На деле всем плевать на то, что ты не хочешь. Все привыкли получать желаемое, а я привык терпеть. Это адаптация, чтобы выжить. Но я не хочу выживать. Я протянул бы вперед запястья и позволил бы полоснуть по ним ножом. Я бы сделал это сам, но, пока есть силы терпеть, я терплю. Шеннон считает, что я жалею себя. Он, конечно, не говорит мне этого в лицо, но я слишком хорошо знаю своего брата, чтобы решить, что он так не думает. Ладно, мне стоит признать, что я ЗНАЛ своего брата. За последнюю неделю я успел упустить его/себя/окружающий мир так, что сейчас мне не за что ухватиться, и физическое становится абсолютно ничем, по сравнению с моральным. Но я не могу этого объяснить. Ни себе, ни Шеннону, как бы я не хотел этого сделать. Шеннон не появляется дома с того разговора, мы видимся только в студии, и я, если честно, рад этому. Даже зная, что в скором времени мне придется все же с ним поговорить, сейчас я чувствую себя более или менее спокойно. Свободно. Ведь я до сих пор не представляю, что мне нужно ему сказать, как описать произошедшее, не используя убийственных терминов, не используя слишком прямых выражений, от которых я вновь и вновь разбиваюсь на маленькие кусочки. Мне кажется, что теперь я сгожусь только для мозаики. Нет ничего целого, ничего не разбитого во мне. Я смотрю на свои руки и вспоминаю то, что не должен вспоминать. Я смотрю на свои колени, надевая джинсы с утра, и вижу себя со стороны, слышу себя. Того человека, который еще был Джаредом Лето. Теперь я лишь могу гордиться тем, что у меня остались кусочки той личности. А все из-за того, что я пытался быть важным. Из-за того, что фраза "я не прочь выпить", теперь расценивается, как "ты можешь меня трахнуть". И я все еще не могу поверить в то, что это случилось со мной. Ведь я просто хотел выпить. Ведь я просто хотел поговорить. Открыть рот вне сцены, вне разговоров с братом. Зря. Только сейчас я понимаю, что зря, что не надо было доверять, доверяться. Я понимаю, что единственный человек, достойный доверия, - это Шеннон. И от этого понимания мне становится как-то особенно тошно. Ведь я получил не то, на что рассчитывал. Я угодил в капкан.***
Время идет, и мои раны затягиваются, кровоточа только по ночам, когда я расслабляюсь и допускаю к себе лишние мысли. Время идет, и я надеялся, что рано или поздно все сотрется. Но я ошибался. Когда я умываюсь в туалете в нашей студии, мне кажется, что я освободился от всех грузов, что теперь все проще и легче. Но я не думал, что этот день будет еще одним из тех, что я предпочту никогда не вспоминать. И от воспоминаний о котором буду просыпаться в холодном поту. – Шеннону еще не надоело видеть твою кислую физиономию? Я сглатываю слюну. То ли от страха, то ли от того, что Мэтт озвучивает мои мысли. У него холодный, строгий голос. Звук защелкивающейся двери тоже холодный. Как и край раковины, который я сжимаю. Как и мой труп, если бы он был. – Знаешь, я слышал одно выражение, – он становится позади меня, и я на зло самому себе открываю глаза, смотрю в отражение и вижу Мэтта. Он растрепанный и вспотевший после репетиции. Но я сомневаюсь, что у него совсем нет сил. – Клин клином вышибает. Слышал когда-нибудь? – Я киваю и крепче сжимаю край раковины. – И я подумал, раз тебе так плохо по моей вине, почему бы мне не помочь тебе? Мне нужно бежать, нужно кричать, но я замираю. Мои ноги становятся деревянными, а в зеркале я себя уже не вижу. Только Мэтт. Он, его голос и следующее, что я чувствую, - его руки на моих бедрах. Я дергаюсь, стараясь отодвинуться, но Мэтт резко тянет меня назад, перемещая одну руку мне на шею и надавливая. Мне приходится наклониться, сильнее упереться руками в раковину и ждать. – Нет, – четко произношу я и снова дергаюсь. Но Мэтт снова тянет меня назад, вжимаясь сзади. – Мэтт, нет, - я практически всхлипываю, но пользы от этого никакой. Он сдергивает с меня штаны и трусы, бьет ладонью по бедру и закрывает мне рот рукой, когда я начинаю кричать. Больно. Страшно. Холодно. Старые шрамы вспарываются, я чувствую, как кровь от них стекает по моему телу. Она везде. Перед моими глазами красная, кровавая пелена, я вижу только этот болезненно-красный цвет и чувствую только грубые руки Мэтта. Но мне не хватает сил признать, что все это - иллюзия. Нет крови. Есть только жуткая, режущая боль. Я бессилен. Мое тело настолько любит сдаваться, что я не могу заставить себя сделать шаг, не могу вырваться. Ссылаюсь на то, что Мэтт слишком сильно сжимает мою шею, но на самом деле я просто не могу пошевелиться. Мэтт быстро понимает, что я и так не издаю не звука, и, согнув меня пополам, он бьет меня ботинками по лодыжкам, заставляя раздвинуть ноги. Когда я слушаюсь, он делает то, что должен был сделать. Делает это так, что мне приходится упереться руками в зеркало, чтобы не разбить об него голову, в моменты, когда Уоктеру становится слишком хорошо. А мне слишком плохо. Его рука сжимает мое запястье так сильно, что я не чувствую пальцев. Или это от страха? Я понимаю, что это не последний раз. Он будет не последним, если я не расскажу об этом Шеннону, и в момент, когда Мэтт заканчивает, я чувствую острую потребность бежать к брату плакаться. Но стоит Уоктеру застегнуть на себе штаны и отпустить меня, я спускаюсь на пол, на колени, упираясь руками в ледяной пол. И я не могу сделать с собой ничего, только сидеть и жалеть самого себя. Мэтт не говорит мне ни слова, и это единственное, за что я ему благодарен. Потому что, когда он уходит, я могу расслабиться и начать буквально выть, чувствуя все самое ужасное один момент. Собрать себя в кучу я не могу еще несколько минут, а после, встав с колен, я с трудом натягиваю на себя джинсы, мельком смотря на себя в зеркало. Никаких видимых увечий, кроме синяков на бедрах и покрасневших губ, которые я сам кусал. От боли и обиды на... на все. Я умываюсь ледяной водой, будто это может мне помочь. Но это, конечно, ничего не меняет, и, когда в коридоре я сталкиваюсь с Шенноном, он сразу награждает меня серьезным и обеспокоенным взглядом. - Тебе плохо? Меня буквально прошибает насквозь от этого вопроса, и я могу только кивнуть. Но Шеннон списывает мое состояние на подскочившее давление, на бессонницу, он будто не замечает, что происходит на самом деле. Ему будто бы плевать. В метро я не сажусь, не прижимаюсь к стене и еле держусь на ногах, когда поезд останавливается. По ощущениям, меня будто вытряхнули наизнанку, будто не осталось ничего, что осталось бы прежним во мне. Мое тело мне отказывает - я не чувствую ничего, кроме усталости и боли, возможно, фантомной. Она разливается по венам, я чувствую, как боль пульсирует во мне, бьется вместо сердца, все физические процессы во мне становятся болью. Всепоглощающей и жуткой. Мне даже сравнить не с чем - это хуже, чем в первый раз. - Ты еле стоишь, - произносит Шеннон, когда поезд останавливается на одной из станций, - сядь. Я качаю головой, и взгляд, которым я награждаю брата, больше похож на крик о помощи. Сигнал SOS, если хотите. И Шеннон, наконец, ловит его. Я вижу это по его выражению лица, по панике и ужасу в его глазах. Я вижу, как он сопоставляет факты, как сжимает руку на поручне, пытаясь удержаться и не выбежать из вагона, не уехать в другую сторону, чтобы наградить Мэтта сотней сильных ударов. Шеннон всегда готов постоять за меня. Шеннон. Всегда. Готов. Только почему-то всегда поздно.***
Шеннон был не готов. Ему было трудно принять это, ему было трудно осознать и до конца понять, что произошло. Он молча заходит в квартиру, молча разувается и так же в полной тишине моет руки. Ему нечего мне сказать, и я абсолютно его понимаю. Шеннону, быть может, даже противно. И это я бы тоже понял, но Шеннон мне этого не говорит. Я боюсь, что он вообще перестанет со мной разговаривать. Я бы перестал. - Тебе обезболивающее найти? - Спрашивает Шеннон, как только заходит ко мне на кухню. Я прижимаюсь спиной к стене и закрываю глаза, хмурясь от боли. Стоять трудно. О том, чтобы присесть, я даже думать боюсь, поэтому таблетки пойдут на пользу. И чем больше, тем лучше, хотя я честно пытаюсь гнать от себя эти мысли. Будто бы у меня действительно еще есть шанс начать жить нормальной жизнью. - Что-то посильнее, - прошу я, когда брат находит аптечку. Взгляд у него обеспокоенный и тяжелый, он будто тоже на грани. Мне кажется, что у меня не осталось сил. Мне кажется, что эти силы больше никогда не появятся, и что вот-вот я просто испарюсь и исчезну. И это был бы лучший исход для меня. Потому что все мои попытки стать нормальным, выйти из своей зоны комфорта, заканчиваются ЭТИМ. И я не знаю, в чем причина, не знаю, дал ли я Мэтту повод обращаться с собой так, но я точно уверен, что вряд ли заслужил подобное. - Мы не должны об этом разговаривать? - Еле слышно спрашивает у меня Шеннон, и в этот момент я абсолютно лишаюсь сил. Мы не должны об этом разговаривать. Мы не должны.***
Я лежу на диване в единственной комнате нашей съемной квартиры. Прошло несколько часов. И, похоже, нам с Шенноном все же нужно поговорить. На левом запястье остались синяки. Я шевелю пальцами и бездумно смотрю на руку. Меня тут нет. Только мое тело. И меня пугает это состояние, а страх ощущается где-то далеко, где-то за пределами этой квартиры. Страх становится местом моего существования. Я боюсь всего. Шеннон подходит и садится на диван. Аккуратно кладет руку мне на бок. Я дергаюсь, но быстро привыкаю к теплу. Разворачиваюсь аккуратно, боясь сделать себе еще больнее, и протягиваю к брату запястье, синие следы на котором пугают меня сейчас ничуть не меньше всего остального. Но это не единственная рана, которая у меня сегодня есть. - Тебе очень больно? - Аккуратно и тихо спрашивает Шеннон, а я молчу. И с минуту не шевелюсь вообще. Кивок. - Ноги отнимаются от боли. Это откровение. Я не знаю, почему у меня хватило на это сил, но я действительно двигаюсь сейчас так, будто нижней половины моего тела нет. И я бы очень этого желал, потому что лучше не чувствовать то, что чувствую я. Лучше, черт возьми, не ощущать себя так. - В тот раз мне не было так больно, - еще тише. Я перехватываю руку брата и закрываю глаза, чтобы не видеть, как он смотрит на меня со страхом, как страх сменяется ненавистью, как он хмурит брови. Ему хочется убить Мэтта - я чувствую это. И мне так чертовски хочется продолжить говорить. Так хочется сказать Шеннону, что у меня внутри будто петарда взорвалась, что поясница и задница болят до слез, которые я скрываю из последних сил. - Я могу вызвать скорую, Джей. Могу купить лекарства, все, что угодно. Просто скажи. В этом весь Шеннон. Забота, желание помогать/спасать. И у него это потрясающе получается, но почему он не смог помочь мне раньше? Почему только сейчас, когда я уже не знаю, как вернуться в прежнюю жизнь? Как не дергаться от прикосновений? - Душ. И Шеннон отводит меня в душ. Он помогает мне так же, как помогал в детстве, и мне кажется, что единственный человек, которому я теперь смогу доверять, - это Шеннон.***
Я осознаю, что не в праве что-либо решать. Моя жизнь более не принадлежит мне. Джаред Лето - абстрактная фигура во времени и пространстве, фигура, которая лишена чувств и лишена достоинства. Знаете, что у меня осталось? У меня осталась боль, и я не могу снять сильнейшими обезболивающими, которые приносит мне брат. Боль разрушает меня изнутри и снаружи, она везде. Я вижу ее рядом с собой, как чертов фантом, как фигуру, разрастающуюся с каждой секундой. Стоит мне моргнуть, закрыть глаза ненадолго и я чувствую, как ее руки смыкаются на моей шее. Или это руки Мэтта Уоктера? Я вспоминаю это все чаще. Все произошедшее тогда. Эту чужую силу, которая ощущалась физически. Знаете, я переживаю это каждую ночь снова. Все, начиная с момента, как Мэтт нагибает меня над раковиной, и заканчивая той секундой, когда он… Я не могу сказать этого. Не могу поверить в это. Я смотрю на свое отражение в зеркале и не верю в то, что это - я. И все ТО происходило со мной. А Шеннон не выпускает меня из дома уже несколько дней. И он молчит. Молчит постоянно, от чего я чувствую вину. Да, вина и боль - это единственное, что мне доступно. И в этом нет ни грамма хорошего, если вы все еще верите, что не бывает абсолютно плохих ситуаций. Бывает. Вся моя чертова жизнь (если таковая осталась) - есть эта плохая ситуация. Безвыходная. И единственное, что мне доступно, - это музыка, какой бы она не была. Как бы она не рвала меня изнутри, как бы не раздирала мое горло. Я хочу кричать и я кричу. И это то, что позволяет мне помнить, что я жив. Я жив, я дышу и я буду жить еще долго. Долго, если какой-нибудь чертов маньяк вроде Мэтта не решит размозжить мою голову об асфальт. Знаете, а я бы так и сделал. Казалось бы, что теперь я должен бояться всего. Каждого шороха и звука. Но я чувствую нечто большее, нечто, что заставляет меня сгибаться пополам и пытаться скрыться. Я хочу войти в студию, хочу взять в руки гитару и спеть эту чертову песню. Хочу, чтобы этот гад пережил то, что пережила моя Мэри. Я хочу, чтобы он пережил то, что пережил я. Я хочу, чтобы он чувствовал эту боль, чтобы он пропустил ее под кожу, чтобы чертовы эмоции, которыми я хочу его добить, разорвали его на куски. Я жажду мести! Я жажду расправы. Мне нужно видеть, как его лицо искажается от боли. Мне нужно видеть, как он будет играть песню, которую я писал со слезами на глазах. Потому что чертов Мэтт Уоктер - часть нас. И я не позволю ему сбежать.***
- Я не могу смотреть ему в глаза. Шеннон поднимает эту тему впервые. И, когда я слышу эти слова, по моему телу снова пробегает волна мелкой дрожи. Я не думал, что у них ничего не изменится. Но Шеннон так старательно это игнорировал, так пытался забыть о том, что его друг трахнул меня. Я бы тоже хотел об этом забыть. - Я не могу смотреть ему в глаза, - повторяет брат, и мне остается только кивнуть, ожидая, что он скажет мне еще, - я иду в студию, слыша твои ночные крики. Ты понимаешь? - Мы не выгоним его из группы, - я прерываю разговор и протягиваю Шеннону руку. В последнее время этот жест повторяется все чаще. Брат держит меня за руку ночами, когда я просыпаюсь в холодном поту. Он держит меня за руку каждый раз перед тем, как мы вместе выходим из дома. И меня спасает только это. Никакие таблетки, никакое самовнушение. Шеннон позволяет мне сжимать его ладонь, делиться болью, которая возвращается ко мне ночами. Делиться страхом. И мы вместе едем в студию, вместе заходим в помещение, и Шеннон не сводит с меня взгляда, потому что боится упустить. Боится снова совершить ошибку. Я имею право сжать руку брата так сильно, что он морщится от боли. Шеннон позволяет мне многое, просит делиться. Я не думал, что мой брат поведет себя так, что позволит мне так много и станет единственной опорой и поддержкой. Мне казалось, что музыка, - это единственная вещь, которая меня спасает. Музыка мне не помогла. Мне помог Шеннон. Наблюдая за братом в студии, я вижу, что ему ни капли не легче. Он либо смотрит на Мэтта сокрушительно долго, либо не бросает на него ни единого взгляда за весь день. Жаль, что у меня так и не вышло добиться от Шеннона ни слова, хотя я знаю, что он наверняка пытается решить, как все исправить. Но мы не можем ничего изменить и не можем ничего поправить. Нам только приходится бороться, вдвоем, ждать, пока боль утихнет, и я перестану так сильно сжимать ладонь Шеннона, борясь со своими страхами. Все чаще, отрывая взгляд от гитары и оглядывая студию, я натыкаюсь на хмурый взгляд Мэтта. На то, как тот жадно и хищно рассматривает меня. И мои руки в эти моменты начинают болеть. Я чувствую резкую боль на запястьях и ничуть не меньшую боль внутри, и мне все труднее не всхлипнуть. Каждый раз, когда Мэтт смотрит на меня так, я хочу закричать это глупое «перестань» и «прошу, не надо». Но это не помогло в первые два раза. И не поможет сейчас, когда Мэтт угрожает мне только взглядом. Взглядом, от которого мне хочется убежать. Скрыться за спиной Шеннона и позволить тому сделать все, что вздумается. Но я не могу, хотя не обещал никому быть сильным. И Шеннон ждет, когда я разревусь, когда буду бить его кулаками по груди и просить о помощи, буду умолять унять мою боль. Этого не случится. Но и легче не будет. Странно, что позволить себе быть слабым, намного труднее, чем пытаться удержать эту маску абсолютного безразличия. Мол, мне не больно. И не трудно смотреть на этого подонка. И Шеннону не стоит переживать, ведь я - взрослый мальчик и способен справиться со всем сам. Вот только по ночам я все так же вскрикиваю, а днем сжимаю руку брата так, что тот шипит. И ему больно. Не так сильно, как мне, но все же больно. Я стараюсь держать себя в руках. Особенно много усилий я прилагаю к этому на репетициях. Я должен быть сильным, потому что стоит Мэтту увидеть то, что я еле держусь, что мне трудно даже смотреть в его сторону, и я уверен, что он воспользуется моей слабостью. И будет хуже, больнее, будет так, что Шеннону уже с этим не справиться. С каждым разом все труднее. И однажды я не выдерживаю. В тот день, когда Мэтт случайно задевает меня плечом, когда мы заходим в студию. В тот день, когда он неожиданно хлопает меня по колену, когда я объясняю всем, что хочу слышать в песне. И почему мы только сели рядом? Я дергаюсь. Прижимаюсь к брату теснее, и мне страшно больше от того, каким становится взгляд Шеннона. Мне действительно трудно дождаться перерыва. Я специально сбиваюсь сотню раз, давая всем понять, что устал и не могу нормально играть. Хотя могу и хочу. Но просто не с чертовым Мэттом Уоктером, который, кажется, трахает меня одним взглядом. И я буквально чувствую это грубое проникновение каждый чертов раз, когда он просто смотрит на меня! - Я хочу домой, - еле слышный шепот, когда группа расходится, и мы с Шенноном остаемся наедине. И это, пожалуй, мое первое открытое проявление слабости за последние недели. Шеннон просто молча поднимается с места, молча одевается и кивает мне на дверь. Ему плевать на песню, которую мы так и не доделали, плевать на то, что Мэтт и Томо просто вышли перекурить. Мы уходим домой. И Мэтт провожает нас таким взглядом, что я еле удерживаюсь от того, чтобы схватить брата за руку в попытке избавиться от волны страха, которая снова накрывает меня.
