The end is coming

Из всех защитных механизмов, существующих в мозгу, отрицание — наиболее могущественный. С тревогой, с любыми страданиями можно справиться, если прибегнуть к нему. Достаточно лишь закрыть свой разум на двойной оборот ключа и отрицать все факты. Патрик Бовен

***

Ничего не меняется. Мне все так же страшно, все так же больно, и все чаще холод будто бы забирается под мою кожу. Мне трудно это терпеть, и я постоянно срываюсь. А Шеннон все еще рядом. Он будто бы и не думает уходить, не думает заставлять меня быть самостоятельным. Прошло ровно шестнадцать дней. И это были самые долгие шестнадцать дней в моей жизни. И каждый день я переживаю те события заново. Я пытаюсь встать перед зеркалом и сказать самому себе, прямо заявить о том, что случилось. Это должно помочь, мне нужно перестать отрицать, но я не могу. Кажется, что если я произнесу эти два слова, то все встанет на свои места. У меня получится смириться. Но я могу часами стоять перед зеркалом, смотреть на самого себя и только открывать рот, будто я нем. Ни единого звука, ничего, что позволило бы мне перестать отрицать. Но хуже то, что я и в мыслях не могу допустить, что произошедшее тогда - правда. Следы на моем теле перестают быть такими заметными через десять дней. Так говорит Шеннон. Но я все еще вижу яркие синяки на запястье и все еще чувствую горячее дыхание сзади. Чувствую чужие руки на шее. Шеннон ругается, он говорит, что ничего не осталось. Что на мне нет ни одного синяка. Но почему же я их вижу? И кто из нас сошел с ума: я или мой брат? Я вижу, что Шеннон устал не меньше, чем я. Но он все равно как-то держится, все равно он всегда готов быть рядом. И лишь иногда он настаивает, просит меня что-то рассказать. Тех двух слов хватило бы, но я МОЛЧУ. Я молчу каждый раз, потому что мне нечего сказать. И Шеннон подолгу смотрит на меня, с тем же волнением, что и всегда. Я не знаю, боится ли он чего-либо, но я точно уверен в том, что он беспокоится за меня. И ему все труднее сдерживать свою злость, когда он видит Уоктера вблизи меня. А мне все труднее сдержать панику, когда тот касается меня невзначай или приглашает выйти на перекур вдвоем. НЕТ. Я готов кричать это чертово «нет», но я только качаю головой и притягиваю гитару ближе к себе. Это моя защита.

***

Все рушится на семнадцатый день. И это глупое стечение обстоятельств, этого не должно было произойти, но я почему-то снова остаюсь с Мэттом наедине. А Шеннон вышел не больше, чем на пару минут, и я жду. Жду, когда он откроет дверь в студию и избавит меня от страха. Я просто хочу, чтобы сюда зашел Шеннон. Но в комнате по-прежнему только я и Мэтт Уоктер. Я понимаю, что Шеннон не может быть со мной вечно, понимаю, что его постоянное присутствие рядом рано или поздно закончится. Но почему сейчас? Прошло только семнадцать дней, и я не готов! Я не готов дать отпор и все так же не готов пережить все это снова. - Как он вообще тебя терпит? Это настоящая паника. В горле пересыхает, пальцы чуть-чуть подрагивают, и я боюсь поднять на Уоктера взгляд. А вопрос бьет по больному, бьет с такой силой, что если бы удар ощущался физически, то я уже давно бы кашлял кровью. И я правда не понимаю, как он меня терпит? Как ему хватает сил сидеть со мной каждую ночь, когда я не могу остановиться, когда истерики не прекращаются? Я не плачу и не кричу. Я могу часами смотреть в одну точку, вспоминая все до последней секунды, а эти воспоминания заставляют меня снова бояться. И я вздрагиваю во сне, снова и снова, а Шеннон рядом, и он всегда держит меня за руку. Даже когда я сплю, я чувствую его присутствие. - Все время рядом. Когда ты в последний раз на улицу без Шеннона выходил? От самого себя не тошно? Тошно. От самого себя, от страха, которым я живу. Тошно от того, что я не могу признаться самому себе в том, что случилось. Меня от себя воротит. И я ненавижу себя за то, что не могу открыто заявить, что я СЛАБ и БЕСПОМОЩЕН, что больше нет ничего от меня старого. Нет ни одной черты, которая напоминала бы того Джареда Лето, готового творить, готового идти вперед. Но я сломлен не по своей воли и не по своему желанию. А человек, заставивший меня все это пережить, просто сидит напротив меня и… обвиняет. И он чертовски прав. - Боишься, что стоит тебе открыть рот, там сразу окажется мой член? Знаешь, а я не против, Лето. Может, зайдешь ко мне сегодня? С губ срывается тихое «да пошел ты». И Мэтт встает с места. Ухмылка так и не сходит с его лица, а я почему-то не могу отвести взгляда от его рук. Кажется, что он стал только сильнее, чего не скажешь обо мне. Эти две недели я почти не притрагивался к еде, и Шеннон беспокоился о том, что я начну падать в голодные обмороки. Но обходилось. А сейчас я готов потерять сознание, чтобы не чувствовать больше ничего. Чтобы Мэтт, черт его дери, делал все, что ему вздумается. Может, он наиграется, и ему будет достаточно? Его рука в моих волосах. Он резко дергает меня вниз, и я кричу, кричу громко и пронзительно, вымещая в этом крике весь свой страх, свою панику. Я падаю на колени и пытатюсь вырваться, но Мэтт сжимает руку в моих волосах так, что я лишь снова кричу, на этот раз от боли. Шеннон должен войти. Шеннон должен. Я мысленно произношу имя брата, раз за разом, будто это поможет. Может, мне стоило помолиться? Может, куда логичнее думать о Боге, а не о Шенноне? Может, у меня больше шансов спастись, если я начну верить во что-то? Нет. Я не умею верить. И веровать - тоже. Зато бояться и ждать, что мне поможет брат, - я умею отлично. И, когда дверь в студию открывается, когда Шеннон видит меня на коленях и Уоктера, который уже готов расстегнуть ширинку, я вижу столько гнева в его глазах, что мне самому становится страшно. Но Шеннон и не обращает на меня внимания, он подходит к Мэтту вплотную, и ему хватает одного удара. И он, кажется, вкладывает в него всю ненависть, которая копилась на протяжении двух недель. А после Уоктер молча уходит, а я так и продолжаю сидеть на полу, будто бы все еще жду чего-то ужасного. Капли крови на полу выглядят слишком ярко. И мне кажется, что если бы моя боль имела цвет, то она была бы такой. Кроваво-красной.

***

- Как ты меня терпишь? Почему возишься со мной? Двадцатый день. Мы больше не появлялись в студии, но слова Мэтта прочно въелись в мое сознание. Мне тошно. И я не могу признать это, я не могу сказать, что я слаб. Я ничего, черт возьми, не могу. Сейчас я чувствую себя куда более бессильным, чем тогда, около раковины в туалете, когда Мэтт снимал с меня одежду. Тогда у меня были силы на то, чтобы пытаться вырваться. Сейчас у меня нет сил, чтобы просто признать, что я - жертва. И мне страшно. Шеннон закатывает глаза и выключает телевизор. Мы смотрели фильм. Мы пытаемся отвлекаться от проблем, пытаемся жить спокойно и не вспоминать о том, что у Мэтта Уоктера разбит нос и, должно быть, самолюбие. Но я все же снова и снова возвращаюсь к этим мыслям, постоянно вспоминаю о том, что произошло несколько дней назад. Мне кажется, что брат меня ненавидит, что обвиняет меня в моей слабости. И я не могу понять, почему он все еще рядом. - Он тебя головой бил? Я не понимаю. Хмурюсь, пытаясь сообразить, о чем вообще идет речь. А Шеннон сменяет раздражение легкой улыбкой. Что за чертовщина? - Или ты сам по себе такой дурной? И я, наконец, понимаю в чем дело. Шеннон не терпит и не возится. Это - его жизнь. И он, наверное, просто не видит других вариантов. В этом тоже виноват я, и мне нужно отпустить брата от себя, позволить ему жить свободно. Но я не могу. Я сгибаюсь чуть ли не пополам и упираюсь лбом Шеннону в колени. И он - единственный человек, чья близость меня не пугает. Единственный, с кем я могу говорить без заикания, и единственный, с кем мне не страшно остаться наедине. - Он всегда говорит, что не понимает, как ты меня выносишь. Как я сам себя выношу. Это первый откровенный разговор. Двадцатый день. Я все еще не готов признать то, что случилось со мной, но я могу пытаться разговаривать. Все чувства во мне обостряются с момента, как я открываю рот, и это чертовски больно. Я не верил в то, что душевная боль может быть сильнее физической, но я ошибался. Эти чувства вытряхивают из меня душу. Я не вижу Шеннона, потому что продолжаю упираться лбом ему в колени. Но я уверен, что он готов меня выслушать. - Каждый раз, когда он хочет сделать что-то ужасное, он напоминает мне о том, насколько я ничтожен. Поэтому я не могу вырваться. Он прав. Если избегать прямых выражений, то будет не так больно. Мне так только кажется, но уверенности нет. Должно быть, я ошибаюсь. Мне свойственно ошибаться. Шеннон проводит пальцами по моим волосам, осторожно, будто я - это не его жалкий младший братец. И на секунду я верю в то, что Шеннон и правда не считает меня таким. - Он не прав. И он - самое ничтожное существо из живущих на этой планете. И я не позволю ему сделать тебе больно снова. Почему-то у Шеннона такой успокаивающий голос. И мне хочется ему верить, а эта вера точно сильнее, чем можно представить. На секунду мне кажется, что Шеннон и делает меня сильнее, Шеннон помогает мне жить. А я - нет. Я всего лишь тяжелый груз за спиной, который лишь мешает. Я спрашиваю у самого себя, в чем мой смысл? Да, Джаред, ответь, в чем твой смысл? Что ты можешь? Неужели ты настолько слаб и глуп, как видит Мэтт Уоктер? Неужели этот подонок прав? Столько вопросов. И нет ни единого ответа, ничего. Я только повторяю про себя, что я слаб. Во мне нет смысла. И Мэтт Уоктер прав.

***

Двадцать первый день. Прошло ровно три недели, и утром этого дня я стою около зеркала, застегивая рубашку, и долго смотрю на свое отражение. Запястья все еще кажутся мне синими, но все равно закатываю рукава по локоть. Надеваю браслет. Сегодня я даже не пытаюсь сказать себе о том, что случилось. Кажется, мое отражение знает все. И смысл произносить вслух? Шеннон подходит ко мне со спины и аккуратно обнимает меня за плечи. Слишком аккуратно, давая мне несколько секунд на то, чтобы я понял, что это точно мой брат, а не жуткий, страшный фантом, один из тех, что сводят меня с ума и мучают ночами. Но это Шеннон, и он упирается подбородком мне в плечо, оглядывая мое отражение. Совсем не придирчиво, не так, как я. - Ты все еще пытаешься это сказать? Я киваю и склоняю голову, на несколько секунд закрывая глаза. Если замереть в этой секунде, то становится совсем не страшно. И я могу перестать отрицать то, чего нет смысла отрицать. Случилось, значит, случилось. Нужно признать. Я открываю рот, шумно втягиваю воздух и пытаюсь это сказать. - Меня… Глубокий вздох, и я вижу, чувствую, как Шеннон поднимает на меня взгляд и сильнее сжимает руками мои плечи. А я замолкаю. Меня не хватает на то, чтобы закончить эту фразу, и я продолжаю молчать, жмурясь от собственной слабости. Шеннон только неспешно поглаживает меня по плечам и коротко улыбается мне, после чего отходит. Это небольшой шаг вперед, но я не уверен, что это имеет смысл.

***

Я никогда не страдал маленьким словарным запасом и уж точно никогда не видел проблемы в том, чтобы спокойно выражать свои мысли. Но сейчас я не могу связать и двух слов, мне дается это с таким трудом, что я стараюсь молчать. Я молчу рядом с братом, молчу, когда нахожусь один, молчу, когда мне нужно объяснить группе, что я хочу слышать в песне. Я молчу, черт возьми, постоянно, и это, почему-то, никого не напрягает. Шеннон однажды подшутил, что он успеет от меня отдохнуть, пока я молчу. Меня это не задело, но догадки о том, что Шеннон от меня устал только подтверждаются. Еще бы. Этого стоило ожидать. И чертов Мэтт Уоктер говорил об этом не один раз. Из-за этого мои попытки признаться в случившемся становятся все более яростными. Я все чаще повторяю про себя, что нет ничего страшного в том, чтобы произнести это вслух. Что изменится? Меня и так лишили чести. Достоинства. Гордости. Меня сломали. И что случится, если я пересилю себя и скажу это себе в лицо? - Хватит отрицать, Джаред. Хватит отрицать. Я говорю это сам себе. Постоянно, каждое утро, когда стою перед тем же зеркалом. Мимо обычно проходит Шеннон, и он только поджимает губы и проводит теплой ладонью по моей спине, в знак поддержки. - Может, тебе станет легче со временем? Зачем мучить себя так? Шеннон не прав. Я должен это сказать, я должен в этом признаться хотя бы самому себе. И я качаю головой, снова смотря на свое отражение и снова произнося это идиотское «меня…». И ВСЕ. Больше я ничего сказать не могу. Собственная беспомощность добивает меня еще сильнее, чем все остальное. Еще сильнее, чем те сны, в которых Мэтт Уоктер снова и снова снимает с меня джинсы. Сны, после которых я так явственно чувствую физическую боль, что готов снова тянуться за обезболивающими. Брат не позволяет. - Ты все еще мой Джаред, мой брат. И я не могу смотреть на это. Шеннон впервые говорит со мной так, напоминая мне о том, что я не только собственная тень. Есть вещи, которые не изменятся никогда, есть вещи, о которых я не должен забывать. И если Шеннон так хочет видеть во мне своего брата, то какого черта, я - глупый слабак - не могу просто заставить себя вспомнить об этом? Я же не один. И я молчу еще какое-то время. Молчу, опускаюсь на пол, все так же смотря на свое отражение. И понимаю, что я готов это сказать. Мне нужно это сказать и нужно, чтобы Шеннон это услышал. Я снова вспарываю старые раны. Я стою над своим же телом и провожу остро заточенным ножом по еле-еле зажившим швам. Выдергиваю нитку, пускаю кровь. Я позволяю себе истекать кровью, смотря на свое тело так, будто меня не интересует эта боль. Воображаемые веревки затягиваются сильнее, я чувствую боль в запястьях и боль на шее, чувствую трение и чувствую, как ощущения обостряются. Я готов. - Меня изнасиловал Мэтт Уоктер. Перед глазами темнеет. Я сказал это, и легче мне не стало, только хуже. Опуская взгляд на собственные руки, я вижу, как синяки становятся только ярче. Меня отбрасывает на двадцать три дня назад, так, что я снова чувствую животом холодную раковину, чувствую тяжелый удар по лодыжкам, чувствую под рукой ледяную гладь зеркала. И я остаюсь в том мгновении, не понимая, как я умудрился вот так перебросить самого себя в прошлое? Почему Шеннона нет рядом, и почему он не остановил меня? Меня приводит в себя сильная, но аккуратная хватка на плечах. Секунда, вторая, третья. Мэтта нет рядом, рядом только Шеннон, и он сидит у меня за спиной, одной рукой сжимая мое плечо, а второй обнимая поперек груди. - Ты справишься с этим. Шепот в самое ухо, и я закрываю глаза, опираясь на Шеннона спиной. Тихий, еле слышный всхлип. И Шеннон обнимает меня крепче, в который раз показывая мне, что я не один. Мне нечего бояться и нечего отрицать.

***

Меня изнасиловал Мэтт Уоктер. И я переживу это.