Сильфиада. Книга Судеб.

      Однажды за ночь любви, которая доставила привередливому Тавинате некоторое удовольствие (тогда, в те давние времена, он вдруг почему-то решил быть мужчиной и в любовницы выбрал Клем), он подарил ей, как и в свое время Назиру, целый мир.       В общем-то, это был ничем не примечательный мир; отсталый и древний, он был населен религиозными фанатиками; и нравы, и законы, царившие в нем, были суровы и жестоки. Люди были темны и тупы; свирепствовала Инквизиция; в религиозном страхе уничтожалось все непонятное и новое; бродила по городам чума; и дозволенной музыкой был колокольный унылый звон – то либо кого-то встречало кладбище, либо оповещали о поимке очередного Виновного.       В этом мире любимыми цветами были черный и серый, ибо считалось, что иные цвета были придуманы Соблазнителем; и по серым улицам, меж серых домов безмолвно, тихо, как привидения, скользили черные, как головешки, фигуры горожан, и любой добрый верующий в Карающего нашивал на черную траурную ткань своей одежды Знак – ослепительно-белый Круг. И знатные горожане в бархате, и темные грубые крестьяне в рогоже ходили с этими мишенями на груди…       Там все еще воняли потом и дерьмом, на хлюпающие мостовые выливали содержимое ночных горшков, там все еще чесались от блох и мылись редко и с неохотой, умирали от дурных и стыдных болезней, а лица даже самых первых красавиц украшали оспины…       Но все же это были живые люди, её люди!       И они могли любить и бояться свою прекрасную и жестокую королеву Клеменсию.       О, она могла бы убить их всех за один раз – и, взобравшись на башню своего дворца, наблюдать за обезумевшей толпой, крушащей город, поджигающей свои жилища, топчущей упавших и слабых! Всех: мужчин, женщин, воинов и крестьян, знать и придворных красавиц - всех одним махом. Так поступили бы и Ольга, и Снежана в своей никчемной глупой жестокости и в своем желании посмеяться. Но не она. Её сердце требовало более изощренных страстей, более сильных страданий – и более фанатичного и возвышенного поклонения.       По великим религиозным праздникам по устланному сухим жестким тернием пути на носилках черные Инквизиторы униженно тащили свою Королеву в Хоракум – огромный каменный древний храм. И процессию сопровождали огромные палачи с волосатыми ручищами. Кожаными плетьми, выпившими немало жизней и крови несчастных мучеников, они хлестали нещадно носильщиков, и израненные Инквизиторы стонали и плакали. Это было страшное и величественное зрелище!       Хитрая Клем объясняла это избиение простому люду так: познавшие боль наказания святые отцы не будут зря причинять её другим. И следовательно, служить Святому Делу останутся только самые ревностные и преданные Карающему. На самом же деле ей, сидящей на этих носилках, влекомых избиваемыми людьми, нравилось смотреть на их страдания. Демон, она очень тонко чувствовала разницу между слезами простого человека – и слезами Инквизитора; разницу между просто болью – и бессильной злобой власть имеющего, познавшего чужие страдания. Этот изысканный букет чувств вливался в её темное сердце, заставляя его биться чаще и сильнее.       О, как она тогда счастлива!       В каменном мрачном храме свет лился сквозь цветные витражи, изображающие сцены из их священных диких книг – жестоких фанатичных пророков, читающих проповеди горящим на огне грешникам, мирный труд святых, бичевания мучеников… Клем ненавидела эти картинки; ведь эти священные персонажи ничем не отличались от неё, мучительницы и благодетельницы, толпа так же благоговела и трепетала перед ними – как и перед ней…       Она ревновала; и после каждой проповеди, сопровождающейся массовым избиением прихожан (их избивали все те же палачи по её, Клеменсии, приказу - за тупое почитание витражных героев), насмотревшись на эти разноцветные стекла, на старого Сурового Карающего, больше похожего на рассвирепевшего Назира, чем на творящего Бога, пресытившись яростью, ревностью и досадой, она восходила на кафедру и пела. Прекрасная, медноволосая, Священная Королева! Под руки её поддерживали Инквизиторы (те из них, кто еще мог стоять на ногах, хотя и дрожа всем телом от ран); один молодой – его капюшон был вырван вместе с воротом рукой палача, и кровавая полоса шла ото лба, перечеркивая переносицу и спускаясь по левой щеке, наливающейся глянцевой опухолью. Кожа под правым глазом треснула, и синяк будет незначительный.       Второй, в изодранной на спине в клочья рясе, под своим низко опущенным на лицо капюшоном постоянно хрюкал, словно у него был сломан нос, или кровь шла горлом. Оба человека были жестоко избиты, и Клем нарочно вцепилась в их истоптанные, разбитые, кровоточащие руки своими холеными пальцами, унизанными перстнями и повисла, поджав ноги – просто так, чтобы помучить их… А этот, молодой, ничего – сильный; у него руки красивые; гармонично развитое предплечье, кисть… Сегодня он будет прислуживать Королеве ночью.       Клем недаром держали под руки, пачкая кровью её одежду – драгоценную золотую парчу; потому что её наряд превосходил все представления о роскоши и был тяжек. Платье её, жесткое, колоколом спускающееся до земли, богато было ушито золотом, длинные трубы рукавов волочились по полу. И прорези для кистей, и подол платья, и края рукавов были украшены огромными кроваво-красными камнями, грубо обработанными. Богатый тяжелый шлейф в десять шагов в длину ушит жемчугом, молочно блестящем в свете церковных свечей, и жемчуг же от самого горла до середины груди украшал платье Клем.       На голове – шапка, просто совершенный короб из неизвестного материала, так густо ушитая драгоценностями, что невозможно было даже угадать, из чего она сделана. И в этом варварском, грубом великолепии её лицо – как белое тонкое пятно, случайный мазок на горящем жарко слитке золота.       Она выбирала кого-нибудь одного из толпы и пела, глядя ему в глаза. Чарующий, прекрасный голос гремел под каменными сводами. Ей было неудобно и душно в тяжелом, жестком, давящем на плечи наряде, пот градом катился по лбу из-под жестко впившегося в кожу короба-шапки, руки, вцепившиеся в Инквизиторов, дрожали от напряжения, а голос, её чудный голос то срывался на низкий вибрирующий рык, то снова чистой трелью взлетал к каменному темному потолку; и от этой песни замертво падали птицы с деревьев у храма, и опадала листва с черных усыхающих ветвей, а в подвалах дохли крысы – и даже блохи переставали кусаться. И паства её рыдала, люди били себя в грудь, падали на колени и обнимали сапоги палачей, вошедших в раж, топчущих их тела, руки; и от потных жирных тел раскрасневшихся от работы катов поднимался вонючий пар…       О, прекрасная, святая, свежая, как луг цветущий, Королева! Как она страдает за них, грешников! Какую ношу, какое бремя тяжкое она несет! И при этом - сквозь страдания и слезы. Она дарит им свой голос – голос ангела господня, райское пение! Голос очаровывал и одурманивал настолько, что хотелось грудь разорвать и подарить сердце свое той, что дает такое наслаждение! И фанатичный экстаз, всепоглощающий, сводящий с ума, захлестывал людей и поющая Клем тонула с головой в кипящем котле поклонения, любви и безумия – о, как сладко! Поклонение ей было так велико, что люди переставали бояться своего Карающего и Инквизиции; они плевались в витражи, проклинали их, своих святых, и возносили хвалу ей, Королеве. Скоро даже боль их не страшила – палачи с трудом сдерживали её фанатичных поклонников, одуревших, жаждущих прикоснуться к своему идолу, наступающих, ползущих, тянущих руки; избиение было уже у самых ног Королевы, и брызги крови попадали на её лицо. И Темная Дева пресыщалась властью и безграничным могуществом, торжеством своим над сердцами стольких людей, и голос её уже был адским хохотом, криком победы, и испуганно дребезжали забытые витражи… Но апогеем этой мерзости, этого ужаса было другое; вы, верно, забыли об одном, выбранном из толпы, глядя в глаза которого, пела Королева?       Она, с ног до головы закованная в золотую броню своего наряда, она, кому эта серая, словно затянутая плесенью и паутиной толпа отдала весь свой блеск, все свои богатства до крошки, хотела отнять и самое дорогое и сокровенное – жизнь. И в гордыне своей она желала, чтобы это была добровольная жертва… И тот один, на кого обрушивалась вся мощь ее нечистых чар, сходил с ума и заболевал ревностной любовью к ней. И в храме, полном свидетелей и Инквизиции, звучало страшное признание:       - Королева моя! Я виновен в колдовстве!       Жуткий, душераздирающий крик замирал под каменными сводами, и Инквизиторы, словно цепные псы, бросались на жертву, а толпа, разъяренная, озверевшая, проклинала его, виня в окончании своего блаженства – ведь Королева переставала петь… И обреченного уводили – а он не сводил дикого, счастливого взгляда с неё, ради которой отдавал свою жизнь… Его не страшили ни пытки, которым подвергнут его разъяренные праздничными побоями Инквизиторы; и смерть на костре представлялась ему благом, ибо до этого по закону Королева споет лишь для него одного! Один на один…       И это было высшим наслаждением для Клеменсии, её торжеством; не придумано еще тех страшных слов, чтобы хотя бы бледно отобразить всю жуткую картину того, что творилось в душе Черной Королевы, когда она слышала животные дикие крики ужаса сгорающего на костре, возбуждающие и ласкающие её слух, и видела отчаянные глаза – не от страха пламени кричал осужденный, о нет, а от того, что больше не мог слушать её.       И темная душа демона наполнялась чужими страданиями до краев и торжествовала, и от яростной радости пресыщения вырывался из этих коварных смертоносных губ жуткий крик, от которого ад раскалывался пополам.       Вот о чем мечтала Клеменсия.       Наверное, люди знают название этому чувству. Может, оно называется манией величия.       Это были суровые, страшные и прекрасные времена! Своими нечистыми руками Клеменсия затрагивала самую глубинную, самую потаенную струну человеческой души, и та пела о возвышенном, о высшем благе, о мученичестве и самопожертвовании, о чистоте и святости… жаль только, что одурманенные глупые люди не видели, да и не хотели видеть, кому они отдают все величие своих душ…       Недолго Клеменсия наслаждалась своей всеобъемлющей властью – ровно до тех пор, пока ей в голову не пришло пригласить в гости Снежану и Ольгу; она не хотела и знать их, но не могла не слышать, как они шипят от зависти за её спиной, как много ей одной – быть любовницей Тавинаты да еще и получить целый мир в придачу! Боясь мести этих двух злобных дур, она пригласила их погостить, чтобы они забыли те коварные планы, что вынашивали за её спиной. Ей думалось, что они позабудут об интригах, добравшись до живых людей и занявшись своим излюбленным развратом. И она не ошиблась; едва вдохнув живой смрад, запах жизни, они позабыли обо всем.       Живые люди!       Это был странный альянс; строгая королева в черном бархате, наглухо закрывающем её от подбородка до пят, в шапочке, прижимающей волосы – ни единой рыжей тоненькой ниточки не видно из-под обтягивающего плотно голову черного мешка, - с белоснежными длинными четками в мраморно–бледной руке - и две раскрашенные, разнузданные куртизанки в ярких платьях. После каждого праздника всегда прибавлялось по бусине, а то и по две-три; религиозные придворные ювелиры, вытачивая идеальный шарик из кости, шептались, что так королева поминает погубленные души, молится о казненных.       Клем словно находилась в трансе; её полуприкрытые бледные веки вздрагивали, губы что-то шептали – обрывки фраз, слов, имен… Тонкие пальцы перебирали костяные шарики – она отличала их на ощупь, старые, затертые подушечками её пальцев до идеальной скользкой гладкости; и новые, хранящие еще следы резца, тонкие, невидимые бороздки, острые зацепки у просверленного отверстия… С каждым прикосновением кожа уносила эти микроскопические изъяны по пылинке, сглаживала, и каждая бусинка рассказывала дремлющей, пресытившейся жестокостью и властью Клем о казни – о страданиях и волнующих воплях, о нечеловеческих пытках, которые придумывала она сама, и о самой главной муке – об униженной просьбе, о мольбе: «Я сам отрублю себе руки, о, моя Королева! Я выпью свинец и съем раскаленные гвозди – только спой…»       Ни Снежана, ни Ольга и помыслить не могли о таких изощренных сложностях. Их жестокость была сродни жестокости Принца Льда – холодная и безразличная. Они не радовали себя садистскими воспоминаниями. Их интересовало только здесь и сейчас.       И по мрачному серому дворцу Королевы-затворницы, проводящей все свое время в темной келье (как предполагалось, в молитвах) беспрепятственно промчались перемены.       Были сдернуты занавеси – траурные черные кружева и скучные серые портьеры с тусклыми пыльными кистями; по ночам в королевской столовой разжигали черный огромный камин – его древние мастера выточили когда-то из цельного куска огромного камня в форме омерзительной рогатой головы с разинутой, оскаленной пастью - и в свете адского пламени, рвущегося из глотки черного монстра, накрывали алой скатертью длинный грубый стол из потемневшего от времени дерева, и подавали вино, водку и мясо, независимо от постов.       И вечно юная красавица-Ольга, рассыпав свои смоляные волосы в золотистом меху брошенных у камина звериных шкур, распустив золотую шнуровку на корсаже алого платья, подставляла белоснежную, нежно розовеющую от яростного жара камина обнаженную грудь под ласки одуревшего, дико счастливого мальчишки-послушника, здесь же поспешно выпрыгнувшего из своей грубой домотканой инквизиторской рясы; а Снежана, в широких восточных шароварах, в крохотной жилетке, едва прикрывающей грудь, небрежно попивала вино, и прислуживающим ей людям насильно и грубо втискивала во рты мундштук кальяна; или – словно бы нечаянно, - рвалась нитка жемчуга в её волосах или браслеты на её обнаженных руках, и драгоценные камни с сухим щелканьем прыгали по каменному полу, ослепительно сверкая в свете адского пламени – и слуги, как обезумевшие, кидались ловить их, в страшной, внезапно охватившей их жажде наживы, забывая обо всем, и за укатившейся жемчужиной даже в огнедышащую пасть пихая руки прямо в угли, протискивая пальцы меж раскаленных зубов.       И все чаще строгая Клеменсия в своем чопорном скудном наряде, приходя поутру в зал, еще хранящий жар ночной оргии, отмечала чужое дыхание в мире своем; люди, побывавшие в этом зале, уже ей не принадлежали. Они были частью его, этого зала – частью этих замызганных, залитых вином и жиром скатертей, опрокинутых стульев, потухшего закопченного монстра с растрескавшейся черной морщинистой мордой, спящей за столом упившейся Снежаны – её одутловатое, отекшее лицо с маслянистым ртом покоилось на руке, жирными пальцами сжимающей остывшую, не доеденную жареную баранью ногу; частью мира полуголой, растрепанной и растерзанной многочисленными жадными, голодными любовниками Ольги, храпящей в шкурах, при свете дня оказывающимися довольно облезлыми, прожженными во многих местах искрами, выпавшими из камина; слуги, прислуживавшие им ночью, бессмысленными мутными глазами глядели на Клеменсию. Они уже не боялись её; они избавились от чар её голоса, но многие другие неизлечимые болезни поразили их. Клем обострившимся чутьем ощущала, как рвется тонкая паутинка её могущества, её власти; эти люди уже по-другому смотрели не неё, и мысли их текли иначе. Они видели серый свет и серые тени; грязь повсюду; горечь во рту; и тоска начинала сжирать их сердца.       Юный любовник Ольги, Инквизитор-недоучка, пока еще храпящий рядом с ней, по-детски уткнувшись носом ей в спину, сегодня на праздник не пойдет, спрячется где-нибудь в укромном уголке замка. Не пойдет и завтра – он снова вечером прокрадется в жаркий смердящий зал, застанет Ольгу с другими – более опытными, старшими, грубо мнущими её тело жирными руками, - убежит, долго будет плакать, страдая от первой любовной неудачи и стыдясь за поруганного своего идола, к которому он прикасался вчера с таким трепетом, а к утру повесится от тоски.       Слуг от жуткой головной боли в пьяных головах излечит Снежана – щедро поднесет им водки, горящей синими лепестками пламени, и они своими обожженными в ночной погоне за дармовщинкой руками, кое-как замотанными какими-то тряпками, примут чашу с зельем, и еще, и еще – а потом, другими ночами, когда не будет уже Снежаны в этом мире, будут крадучись ползти в подвалы, трясущимися руками цедить в кружку из первой попавшейся бочки или, еще хуже, торопливо будут набивать трубки заморской отравой и, откинувшись на жесткие доски, кое-как прикрытые драными грязными тюфяками, набитыми соломой, блаженно вдыхать коварный дым, от которого стекленели глаза, а мозг сам придумывал целые миры… от тлеющих этих трубок в укромных уголках, выпавших из ослабевших пальцев осклабившихся блаженно идиотов, будет не раз гореть замок – вместе с досматривающим свой последний волшебный наркотический сон курильщиком.       Это Клем видела отчетливо, и раз за разом читала она такой исход все в большем количестве глаз, остекленевших после ночной оргии, куда уже хотелось идти почти любому слуге, и где уже не одна Ольга, но и просто придворные красотки, запудрив свои оспины, катались в мехах, задыхаясь от ласк многочисленных любовников. А однажды – это был большой праздник, крови было пролито более обычного, и Инквизиторы, поддерживающие во время песни, почти ничем ей не помогали, - тот один, которого она избрала, не отозвался.       Смолкла её песнь – а он стоял, глядя на неё мутными глазами, и молчал.       И тогда она почувствовала ужас. По спине её пробежал мерзкий липкий холодок, и к глазам подступили слезы – в узкой черепной коробке избранного из толпы копошились мысли, далекие от неё и её пения. Он, бедный, умирал от похмелья и жажды, и её голос не показался ему божьей благодатью – напротив, думалось ему, что это на редкость гнусный вой, от него голова просто раскалывается, и звук, словно пила, вонзается в ухо и пилит, пилит… скорее бы заткнулась, что ли!       Он не хотел благоговеть; он и не думал умирать, чтобы еще раз послушать её.       Клем обвела глазами зал – многие разделяли его мнение; толпа уже не жила единым целым, не дышала в одном ритме, не слушала, не страдала и не благоговела.       Клем надоела им.       Это был конец.       Это было прекрасное и страшное время...       И Клеменсию обуяла ярость.       Треснули белоснежные четки в её руке, рассыпались на мелкие осколки.       Она отпихнула Инквизиторов.       Сняла свою драгоценную жесткую шапку-корону. Она больше не хотела быть Королевой.       И еще – она спела Последнюю Песню.       Ни Снежана, ни Ольга так и не поняли, почему она это сделала.       Они решили, что ей просто надоел весь этот мир. Они хохотали, глядя, как он рушится. Они ходили по дорогам его, из одного горящего города в другой, глядя на мародеров и насильников и наслаждаясь смутой…       Клеменсия всего этого не видела.       Она первой покинула свой мир… *****************************       - Ну, - от размышлений Клеменсию оторвала Ольга, - чего молчишь?       - Извини; задумалась, - ответила Клем. Сигарета в её руке успела потухнуть - кажется, вся эта история, все эти годы, полные страха и крови, пронеслись в её памяти за несколько секунд. Интересно, как там сейчас?.. Мир все еще её. Можно вернуться…       А впрочем, нет. После Ольги и Снежаны люди отмываются веками. И не факт, что отмоются.       Может, даже наоборот.       - Да чего сидишь-то? – нетерпеливо теребила её Ольга. – Звони Льду, Назиру! Мне не терпится начать веселье!       Клеменсия поморщилась, вытаскивая телефончик из блестящей сумочки. Язык мой – враг мой… а все из-за того, что у неё нету верного и умного соратника. Поделиться планами не с кем. Вот и разболталась, как заяц во хмелю…       Лед не отвечал; номера Назира больше не существовало.       - Молчит, - Клем почувствовала, как от радостного возбуждения у неё пересыхает во рту и захлопнула телефон-раскладушку. – Нету его.       Ольга и Снежана молчали и тупо смотрели на неё.       - И что это значит? – произнесла наконец Ольга.       - То, что мы свободны! – ответила Клем.